Перерождение. Рёв смерти

День презентации выдался поистине тяжёлым. Всё-таки в итоге писать доклад пришлось практически целую ночь, а заснуть мне удалось только к утру. Ну, а вставать, конечно, нужно было рано, дабы успеть ещё позавтракать и собраться на занятия. Слава лунам, прямо перед докладом у нас был «пустой» урок, на котором мы могли подготовиться к презентации, повторить текст, что-то подкорректировать и тому подобное. Честно, не знаю, что было бы, если бы в моём владении не было этого решающего часа, ведь я уже абсолютно не помнила, чего понаписала в то время, как все нормальные драконы спят... И, если уж говорить по правде, хорошо, что не помнила. Весь текст был сбивчивым, перескакивал с темы на тему, а местами слова просто не разобрать. В общем, моя писанина нуждалась в тщательной доработке. Хотя в этом нет ничего удивительного, всё-таки я не смыкала глаз практически до самого рассвета, которые наверняка при работе совсем замылились и уже сами не различали, что творят лапы.

Сама презентация доклада прошла более чем успешно. Поскольку я очень уж заинтересовалась Пожаром, то решила его и взять в качестве основной тематики своего мини-исследования. В нём я изложила всю ту информацию, что только смогла найти в огромной исторической книге, которую в одиночку было нести просто невозможно и которая собрала в себе буквально все события прошлого. Естественно, и про Великий Пожар было написано много, по крайней мере достаточно для доклада на несколько минут. Ну, в итоге я справилась на «ура», и Мерзлота поставила мне оценку «Покоритель». Вообще, насколько мне известно, система оценивания появилась здесь года два-три назад, то есть она до сих пор не то чтобы хорошо отлажена. Тем более, что оценки всего три: «Покоритель», эквивалентная «пятёрке», «Работяга», аля «три», и «Ленивец», равноценная «двойке» или «единице». Забавные названия... помню день, когда мне впервые поставили «Ленивца» на уроке каллиграфии, поскольку в самом начале учёбы Торфяник, желая проверить наши начальные умения, сумел найти у меня в небольшом тексте свыше десятка мелких описок и ошибок вроде смотрящей не в ту сторону петельки или пропуска какого-то незаметного для моего отчасти человеческого мозга символа. М-да, а ведь раньше мой почерк был по-настоящему каллиграфическим...

В общем, я довольна. В особенности потому, что после этого всего наконец наступил долгожданный выходной. Долгожданным он был в основном из-за того, что всю первую неделю я училась слишком уж усердно, слишком ответственно ко всему отнеслась. Взять хоть тот же доклад: Древохвост вообще почти ничего не подготовил, ограничившись двумя или тремя предложениями, да показав пару картин, нацарапанных на тонких каменных листах и явно изображавших потрясающего вида тропические леса. Как я поняла, это он нарисовал сам. Хотя тут могу его похвалить, ведь картинки были пускай и простыми в плане стилистики рисования, но явно выполненными умелым художником. Остальные просто продекламировали коротенькие тексты максимум на предложений двенадцать-пятнадцать. И только я, да Голубика сделали чуть ли не Громадные эссе. Возможно, именно поэтому остальным сокрыльникам Мерзлота поставила «Работягу», а нам с земляной оценочку повыше. Проявила несвойственную некоторым ледяным щедрость, так сказать.

Впоследствии на уроках каллиграфии я начала получать «Работягу», что в принципе было неплохо. На занятиях истории же всё было намного лучше, поскольку там я со всем справлялась просто блестяще. Было ещё несколько других предметов по типу природоведения и астрономии, но там всё было в принципе абсолютно обычно: я получала и «Работягу», и «Покорителя» на каждом из них. Это было для меня небольшой победой, ведь я, можно сказать, совсем отвыкла от учёбы за целых три с лишним года...

На данный же момент могу сказать, что этот месяц пролетел совсем уж незаметно, словно бы на спортивном автомобиле мимо промчался, оставив после себя лишь смазанные воспоминания. И всё же это время было, наверное, самым лучшим за всю мою реинкарнацию в этом мире. Своё спасение я отыскала в свитках и держалась за них, словно бы за спасательный трос, от которого зависело, сгину я в пучине океана или вновь увижу этот мир. Причём свитки были абсолютно разными; это могла быть как научная литература, так и живописные рассказы и эпосы, посвящённые потрясающим воображение драконам, что переворачивали мир своего времени с ног на голову, верша историю и порождая новые этапы в жизни всей драконьей популяции. Пожалуй, за чтением я совсем не замечала, как в моей голове мечутся мысли о том человеке, которого я так давно хотела увидеть собственными глазами...

Вместе с этим мне удалось наладить отношения с некоторыми своими сокрыльцами, в частности, вполне себе приятным драконом оказался, как бы странно это ни прозвучало, Айсберг, который только и делал, что подкалывал остальных и делал неуместные замечания, выставляя всё это просто как шутку. Как-то мы остались с ним наедине, и выяснилось, что вдали от большой компании он абсолютно нормальный и приятный в общении ледяной, а тот неприятный, вечно подкалывающий всех окружающих тип, которого он выставлял напоказ только тогда, когда нужно было как-то себя преподнести незнакомым ему драконам, был лишь притворством, образом, защитной реакцией — чем угодно, но не его истинным нутром. Как он сам тогда признался, Айсберг совсем не умел общаться, поскольку почти всю свою сознательную жизнь провёл в светском строгом обществе средь острых, холодных и бесконечно далеко простиравшихся льдов. А такое положение дел, что и я прекрасно понимала, требует хоть какого-то выхода, и мой сокрыльник нашёл его именно таким образом — стараясь веселить и шутить. К сожалению, его манера разговаривать нисколько не веселит, а лишь отталкивает, о чём я ему мягко намекнула.

Честно признаться, мне стало его даже немного жаль, ведь в глубине души этот ледяной бесконечно одинок и несчастен. А последние года мне хотелось всех спасать. Вопрос, почему? Хотя ответ, наверное, очевиден.

Отвлёкшись от очередных мыслей о том, о чём я последнее время запрещаю себе думать и вспоминать, я, быстренько собрав несколько библиотечных свитков и, главное, недавно написанное мною письмо родителям в свою холщовую сумку, которая после всех моих манипуляций больше стала похожа на раздувшуюся рыбу фугу, направилась к выходу, параллельно с этим нервно обегая взглядом несколько опустевший коридор. Этот странный голубоглазый полурадужный ученик из Медного крылышка уже недели две как навязчиво следует за мной, явно намереваясь поговорить. Не знаю, почему, но какое-то шестое чувство заставляло меня его избегать. Как я сама себе говорила, от греха подальше. Но, если быть честными, от какого нахрен греха? Чего я боюсь? Того, что он нанесёт мне физический ущерб? Так он мельче и ниже меня на полголовы точно, и я сама его легко бы в бараний рог скрутила, если б только захотела! Или, может, того, что он может сказать мне что-то такое, чего я совсем не хочу слышать? Блин, ну что такое он смог придумать, чтобы я так реагировала на него? Одним словом, в моём сознании засела вот эта вот придурь, против которой я по какой-то причине не могу пойти. И даже интерес к тому, что я могу от Духа услышать, не побуждает меня к нему подойти. Проще сказать, я его боюсь. И опять-таки, почему? Загадка.

Осторожно пересёкши коридор, я поднялась на один уровень выше и свернула вправо, а дальше прошла прямо, миновав несколько пещер-кабинетов для различных внеклассных факультативов, которые пока, правда, только запланированы, и наконец-то увидела высокую, на несколько голов превышающую стоящего на задних лапах Глина дверь, сделанную из прочной дубовой древесины. Рядом с входом висела табличка с именами библиотекарей и учеников, которые в случае чего смогут занять место основных работников. Толкнув дверь, я вошла в просторное светлое помещение, в которое пробивались лучи тёплого воскресного солнца сквозь огромные окна, расположенные на противоположной ко входу стене. Тихо поздоровавшись с Вещуньей, что радостно помахала мне лапой из-за книжных полок, и со Звездокрылом, сидевшим за библиотекарским столом и задумчиво глядевшим в пустоту сквозь повязку на глазах, я присела за самый дальний от входа в библиотеку столик, туда, где обычно находится неразговорчивая Голубика. Получилось так, что самым ближним ко мне местом за столом оказалось то, что располагалось спинкой к выходу из помещения, а поскольку я не сильно хотела сейчас напрягаться, то там и разместилась. Положив сумку на деревянную поверхность стола, я достала оттуда один из свитков, посвящённый очередному рассказу о драконах прошлого, основанному на реальных событиях, и углубилась в чтение.

Спустя некоторое время, как и ожидалось, в читальный зал вошла тихая неразговорчивая Голубика, и я на секунду отвела глаза от текста в своём свитке, стрельнув взглядом в свою знакомую. Та, увидев меня за привычным мне и ей столом, еле заметно улыбнулась и присела напротив, попутно доставая из своего кожаного нагрудного кармашка крохотную книжонку, столь похожую на те, что я читала в прошлой жизни. Надписи на ней были столь мелки, что прочитать их оказалось с расстояния в полметра попросту невозможным. Следом на стол лёг свиток на тему кладоискания и палеонтологии, чему я удивилась реально сильно.

Некоторое время мы провели в приевшемся нам молчании, в котором, правда, почти уже не осталось былого напряжения между нами. Конечно, целый месяц, проведённый в библиотеке практически бок о бок, сумел нас сблизить, пускай и не до конца. Мне очень уж хотелось узнать, что она из себя представляет и почему она настолько не общительна и насторожена по отношению к другим, однако расспросы об этом до сей поры казались мне неприличными и неуместными.

Внезапно сокрыльница оторвалась от чтения и, заглянув ко мне в текст, восхищенно распахнула глаза, и поразительной красоты пронзительно-синие очи упёрлись в меня.

— Ого... Где ты это достала? — Впервые за всё время я услышала её настоящий голос, а не тот официальный и строгий, что использовался ею на занятиях. И этот голос настолько неожиданно разорвал тишину, окутавшую библиотеку (мы там находились одни, помимо Вещуньи со Звездокрылом, потому что никому не хочется в свой заслуженный выходной засиживаться за скучными библиотечными книжками и свитками), что я невольно вздрогнула и бестолково уставилась на Голубику. Но та, видимо, не заметила этого, потому продолжила: — Я думала, эта история совсем уже перевелась! Так где?

— Что «где»? — глупо переспросила я. Затем, будто бы очнувшись, тряхнула головой, собираясь с мыслями. — А... ты же о свитке спрашивала. Вообще этот свиток мне принесла моя мать незадолго до отлёта в академию, но лапы до него только сейчас дотянулись. А что, он настолько редкий?

— Вообще, — ответила земляная, — эта история почти что рядовая... но только почти. Потому что, если ты ещё не заметила, здесь воспевается один земляной, совершивший, скажем так, очень значимые для истории события. — Я кивнула, подталкивая Голубику продолжить рассказ, поскольку не совсем понимала, какие такие события она имеет ввиду. Да, действительно, повествование ведётся именно от лица земляного по имени Горная Вершина, который, как он сам утверждал, истребляет всех тех, кто совершает зло и за грехи свои обязан отплатить самым дорогим, что имеет, а именно, жизнью. — Ну, так в то время, когда свиток вышел в свет, этот земляной считался самым разыскиваемым преступником столетия и подлежал немедленной казни. А дракон не щадил жизни всех тех, кто пытался его поймать или вообще убить, якобы коря их за совершённые преступления. Какие именно преступления, никто так и не понял, но тем не менее, он говорил это каждой своей жертве. Скорее всего, страдал от какой-то психической болячки и жил немного в другой реальности, в которой все они действительно что-то сделали не так, но это лишь предположение. Одному небесному удалось спастись от его страшных когтей и поведать остальным об этих словах убийцы. И представь себе морды жителей того времени, когда реализацию находят порядка десяти копий рассказа, в котором поступки объясняются со стороны Горной Вершины. Да никто даже смотреть на это творение, вероятно, самого разыскиваемого дракона, не хотел, какое там читать! Потому большинство этих свитков были немедленно уничтожены, и, насколько я помню, осталось максимум три их копии, которые кто-то надёжно спрятал от проверяющих.

— Ого... Вот это история, — проговорила я, переваривая услышанное. А ведь действительно, все действия того дракона не выставлялись чем-то плохим, а даже наоборот, являлись будто бы спасением для погибших. Странно, как я этого ранее не заметила? — А ты откуда всё это знаешь?

— О, хороший вопрос! — усмехнулась земляная. — Мне такой же свиток передал один из моих учителей в деревне земляных, сказал, что это один из тех материалов, что остались от моего прадеда. Вообще он был его давним другом, потому сохранил целую кучу вещей погибшего. Ну, а сохранившиеся свитки решил отдать мне, поскольку для меня это было интереснее, чем для всех остальных моих родственников. Я ему за это была очень благодарна, ведь таким образом ещё сильнее заинтересовалась в такой науке, как история.

— А кем был твой прадед, если не секрет? — как бы невзначай поинтересовалась я.

— О, он был учёным... Правда, не совсем земляным, но это ничего не меняет, — смущённо улыбнулась Голубика. — Он песчаный дракон. Да, да, я знаю, мы с братьями не совсем чистокровные. Думаю, ты это давно должна была понять.

Действительно, теперь ясна причина столь удивительного для представительницы земляных окраса. Но ведь тогда получается, что...

— Получается, мы принадлежим частично к одному племени?

— Ну, можно сказать и так.

Затем она вновь умолкла, и я едва не взвыла от отчаяния. Ну зачем, зачем я её об этом спросила? Можно было и дальше о содержании свитка поговорить! На тему литературы она говорит с огромным энтузиазмом, так зачем сбивать её со столь хорошего настроя?

Однако спустя пару мгновений за моей спиной послышался тонкий скрип половиц, Голубика подняла голову, явно собираясь мне что-то сказать, но внезапно кому-то кивнула и, по-быстрому собравшись, покинула наш столик, пересев в противоположный конец библиотеки. Сначала я ничего не поняла, однако додумалась обернуться...

...Обернуться, чтобы мой взгляд пересёкся с льдисто-голубым взором. А голос, почему-то хриплый и словно бы от страха севший, тихо проговорил:

— Наконец-то... Нам надо кое о чём поговорить.

*Дух*

*Примерно три четверти часа назад*

И здесь её нет! Да что ж это такое? Она почему-то специально от меня прячется. И вот зачем мне, спрашивается, урезать себе время завтрака и таскаться по всей академии, вынюхивая её след, словно охотничий пёс? Нет, понятно, конечно, ведь так другие ученики и преподаватели мешать не будут, но всё же...

Уже вот минут двадцать я шатался по коридорам академии, пересчитывая кабинеты, светильники и каменные стены когтями в тщетных попытках отыскать ту песчаную, что по какой-то причине нарочно скрывалась не только от моих глаз, но и от Сугроба с Жаворонок, что, не споря, согласились мне помочь с поисками. Сейчас они, правда, находятся в обеденном зале и продолжают свою трапезу, поскольку разговор с Каракал нужен исключительно мне, а никак не им. Когда же во время очередного «Как дела?» с сестрой я поинтересовался у неё, когда и где лучше поджидать песчаную, та сказала, что не общается ни с кем из своих сокрыльников, потому знать не знает, чем Каракал занимается и интересуется. Когда же уже всё это закончится? Когда прекратится эта странная недосказанность между мной и незнакомой мне песчаной? Я должен понять, что стало причиной возникновения столь сложных чувств в моём сердце во все те моменты, когда мы встречались взглядами! Просто обязан... Чёрт, у меня так сильно дрожат лапы. И почему-то опять чувствую, что кожа под чешуёй начала нагреваться, а кровь прилила к морде... Так, отставить панику!

И так продолжалось ещё порядка получаса. Я слонялся из одного конца академии в другой, никак не понимая, почему я до сих пор не наткнулся на объект своих поисков спустя почти что час. Тёмные опустевшие коридоры, подсвеченные приглушённым светом круглых фосфоресцирующих светильников под высоким каменным потолком, практически никогда не наполнялись чужими голосами, оставаясь всё такими же холодными и молчаливыми, большинство кабинетов оказались заперты по причине отсутствия сегодня занятий, зато пещеры Крылышек были заполнены их обитателями. Однако, как назло, в Яшмовом не оказалось сразу троих, среди которых была и нужная мне Каракал. И вот уже под самый конец, когда я, совсем отчаявшись, собрался направиться в пещеру своего Крылышка, меня осенило. Библиотека! Чёрт, какой же я тупой!

Подорвавшись с места, я направился туда. Сам я посещал её крайне редко, причём в те моменты, когда мне приходилось этим заниматься, Каракал, как обычно, не попадалась мне на глаза. Потому я и подумал, что это последнее место, где она может быть... И почему я не додумался до этого с самого начала?

Вскоре лапы вывели меня на нужный уровень, и я наконец увидел тёплый солнечный свет, лившийся из самого крупного помещения во всей академии — библиотеки. Она должна, просто обязана быть там! Даю лапу на отсечение, если это не так.

Прямо у входа я остановился и просунул голову в дверной проём настолько незаметно, насколько только мог, после чего, увидев Звездокрыла, который, похоже, успел задремать, направился через пустой центр помещения к громоздким полкам с отсеками для свитков, а в тех время от времени мелькали разномастные книги: крупные и совсем уж крохотные, предназначенные будто бы совсем не для драконьей лапы; увесистые, величиною в, казалось, тысячу страниц, и совсем тоненькие, не толще трёх-пяти сантиметров; обтрёпанные, грязные, с порванной местами обложкой и почти новые на вид, которых практически не тронуло ни время, ни климат, ни другие внешние обстоятельства; с яркими цветными и с поблёкшими, выцветшими переплётами. У одной из полок я всё-таки остановился и положил лапу на сиротливо ютившуюся в уголке книжонку. Было в ней что-то родное, завораживающее и притягательное... Я взял её, дабы рассмотреть поближе. И обомлел. Пускай и вид её отталкивал (почти что полностью отсутствующий корешок и несколько вырванных страниц уж точно добавляли ей неказистости), но вот название и картинка на обложке... На ней были изображены медведь, лисица с лисёнком, заяц, прячущийся за крохотным кустом в нижнем правом углу, и ещё с десяток других зверюшек, птиц и насекомых. Да и буквы, что были выгравированы на книге, были мне словно бы смутно знакомы... Да ведь это человеческий шрифт! Только вот что за язык? Я такого точно никогда не встречал. В нём мало того, что намешали кириллицу, латиницу и, кажется, грузинскую письменность, так ещё и кучу языков задействовали. По крайней мере, для меня, который знает ещё два языка, немецкий и немного французский, помимо русского и английского, это выглядит именно так. Ну серьёзно, это мало похоже на привычные мне надписи на книжках, скорее на чудное творение пятилетнего ребёнка, который тренирует письмо и пока ещё пропускает какие-то буквы или добавляет свои, совсем уж странные.

Заглянув внутрь и полистав несколько порванных по уголкам страниц, на которых справа сверху находились изображения животных, нарисованные чуть ли не от лапы, то есть, от руки, а на всей левой и нижней частях к ним прилагался текст-пояснение, до меня наконец дошло. Это ведь энциклопедия, посвящённая местной фауне! И точно, теперь на обложке книги я смог различить слово, очень походившее на английское «zoo», вот ещё одно, означавшее, походу, что-то вроде «путеводитель»... Чёрт, эта письменность какая-то очень странная! А что, если язык, на котором написана сама книга, — это какой-то из тех, что я прекрасно знал раньше, а сейчас из-за «одраконившихся» мозгов с трудом отличаю одну человеческую букву от другой? А это, как ни прискорбно, имеет место быть в моей ситуации.

Наконец, я двинулся дальше, не забыв стянуть книгу с полки, и внимательно прислушивался к стоявшей в библиотеке тишине. Знаком для меня стал еле слышный шелест свитков и приятный тихий хруст, производимый ими же, и доносились эти звуки из самого дальнего угла читального зала, заграждённого от моего взора одной из полок, полных свитков, и в эту отдалённую зону я обычно никогда не заходил, хотя для меня нынешнего это более чем странно. Вот дьявол! Теперь понятно, почему Каракал никогда не попадалась мне на глаза в свободное от учёбы время! Я хотел было сделать шаг в нужную мне сторону, как вдруг моё тело словно бы окаменело и застыло, не в силах даже шелохнуться. И в мою голову ворвался голос, ставший мне абсолютно ненавистным:

«Дух, подумай хорошенько, чего ты хочешь». — Этот совет прозвучал даже не наставительно, а скорее проникновенно и по-доброму. И что же этот недоделанный мудрец хочет сообщить своим нелепым высказыванием? Конечно, я знаю, чего хочу! Хочу понять, кто она и где я мог её встретить! Ну, и посмотреть, является ли эта песчаная дракониха только той, за кого себя выдаёт, конечно же... — «Вот именно», — продолжил Призрак, похоже, услышав мои мысли, — «это то, чего, как тебе кажется, ты истинно желаешь. Однако я вижу гораздо дальше своего носа и могу понять настоящую причину столь рьяного твоего любопытства. Ты не хочешь узнать, обманывает Каракал всех или нет. Ты чувствуешь в ней что-то знакомое и хочешь искренне верить в тот факт, что она — та, кого ты любил и любишь, найти якорь в жизни, который воспрепятствует тому, чтобы тебя накрыла волна страшных, по твоему мнению, событий и утащила за горизонт. Но поверь, это твоё желание ошибочно...»

— И что же... ты хочешь этим сказать? — дрожащим голосом прошептал я, из последних, казалось мне, сил цепляясь за старенькую энциклопедию-путеводитель в лапах когтями, будто за спасательный круг.

«Только то, что любая правда, которая зачастую бывает очень горькой, причиняет гораздо больше боли, нежели спокойствие, полученное в неведении...» — проговорил древний дракон с такой печалью и тоской в голосе, что мне даже стало любопытно, что же такое было в его жизни, из чего он сделал такой вывод... И всё же в моей груди расцвело пламя уверенности и надежды, ведь он только что прямо намекнул на то, что я двигаюсь в верном направлении!

Конечности мои внезапно отмерли, и я неуклюже переступил с лапы на лапу, пытаясь удержать равновесие. Подо мной скрипнула пару раз половица, и я, поймав, наконец, баланс, заставил её смолкнуть. Чёрт!

«Вижу, мои слова не возымели эффекта», — удручённо вздохнул голос в моей голове, когда я аккуратно, на носочках, двинулся к дальнему столику, за которым теперь слышал два тихих голоса. Параллельно с этим в моей душе по мере приближения к нужной точке появлялся странный восторг и жуткая увлечённость... но вот чем? И откуда эти чувства вообще появились? — «Переубедить тебя я не в силах, однако, я надеюсь, ты внемлешь моему голосу», — пробормотал Призрак и стих. Я же продолжал ощущать давящее присутствие дракона у себя в голове ровно до тех пор, пока не подошёл к столику. После этого давящее напряжение в моём теле начало медленно уменьшаться.

И тут я встретился глазами с драконихой, что сидела напротив вожделенной песчаной и мордой ко мне. Земляная. Только вот почему у неё синие глаза? Ладно, не важно. Я знаками показал ей, что хочу остаться с Каракал наедине, а её попросил временно отойти умоляющими жестами и просящим взглядом. Та посмотрела на меня испуганно и ошарашенно, и в моей груди, казалось, эхом отразилось всё то, что она почувствовала в этот момент, однако, подумав с несколько секунд, кивнула и собрала вещи. Похоже, ей некомфортно находиться в обществе более, чем одного дракона, потому решила убраться подальше. Честно, не знаю, почему я так думаю. Я просто... знаю? Но отчего же эта уверенность так стремительно уходит? Неужели, пока Призрак в контакте со мной, я обладаю настолько мощной интуицией? А была ли это вообще интуиция? А если нет, то что тогда? Луны, даже подумать страшно...

Я остался стоять всё на том же месте за спиной Каракал, не решаясь шевельнуться и дожидаясь, пока та сама обернётся. Ждать этого, к счастью, пришлось недолго, поскольку та сначала непонимающе вскинула голову, а после всем корпусом повернулась прямо ко мне мордой.

И снова всё то же прошибающее насквозь ощущение дежавю и чувство, будто кто-то раздирает мои внутренности изнутри, не щадя ничего: ни сердце, что словно бы сжали ледяными смертельными когтями, ни лёгкие, ни глотку, ничего. Однако в этот раз у меня получилось прийти в себя буквально спустя секунд десять. Преодолевая страх, я произнёс, причём мой голос показался мне неожиданно слабым и охрипшим:

— Наконец-то... Нам надо кое о чём поговорить.

* * *

Нет, нет, нет... Мы не можем просто так попасться! Мы ведь только-только оторвались от них!

Мои лапы мелькают над влажноватой почвой леса с такой скоростью, что они практически сливаются с единое размытое пятно, рядом еле поспевает за мной Первоцвет. Лёгкие мои разрываются от небывалой нагрузки и усталости, голова кружится от резкой нехватки кислорода, горло нестерпимо жжёт ледяным воздухом, будто самым горячим огнём, сердце гулко бухает в груди и отдаётся в ушах, в которых что-то неровно гудит и звенит. Тонкий слух, слегка притуплённый непрерывным бегом, улавливает хриплое сбивчивое дыхание сестры, а чувствительный нос чует терпкий и вместе с тем свежий запах самой разнообразной растительности, что разрослась вокруг... Однако сейчас нам с Первоцвет совсем не до растений.

За нашими спинами вновь раздаются разъярённые голоса преследовавших нас драконов. Я, надрывая последние оставшиеся на разговоры силы, выдыхаю: «Беги! Не останавливайся!» — и припускаю ещё быстрее, чувствуя, как плечо, к которому присоединено раненое крыло, разрывает просто адская боль. Голос мой срывается на бессильный полукрик-полувой, и я начинаю ещё сильнее задыхаться, борясь со страхом остановиться и оказаться пойманным и разорванным на части королевскими стражниками и пытаясь не замедлять ход.

Вдруг неподалёку от нас, на расстоянии всего метров в семьсот-восемьсот, показывается опушка тёмного лиственного леса, что простирается на сотни миль вдаль, или, по крайней мере, таким огромным показался он мне. Радостно вскрикнув, я, не веря нашему с сестрой счастью, сворачиваю в ту сторону. Первоцвет без слов меня понимает и следует моему решению, осознавая, что другого пути у нас пока что и не предвидится. Летящим ходом преодолев голую опушку, я на молниеносной скорости влетаю в чащу леса. Вначале деревья с покрытой мягким зелёным мхом корой располагаются максимально далеко друг от друга, отгораживаясь от соседей размашистыми разлапистыми ветвями, однако вскоре мощные древесные стволы начинают всё ближе и ближе пододвигаться друг к другу, перекрывая свету путь к траве, цветам и мелким кустарникам. Совсем скоро лесная чаща погружается в тяжёлый давящий мрак, но, к счастью, благодаря своей матери я не теряю способность видеть в темноте, чего уж не скажешь о Первоцвет, что растерянно останавливается и, задыхаясь от нехватки воздуха в лёгких вследствие погони, испуганно шепчет:

— О, луны... Я ничего не вижу, братец.

Я встаю рядом с ней, настороженно косясь в ту сторону, где раздаются рявкающие голоса воинов ночной королевы. Да ей, должно быть, от страха совсем разум отшибло!

— Камнем воспользуйся! И давай быстрее, — поторапливаю я её, — а не то нас схватят и, дай луны, убьют на месте, а не приведут в замок и будут выбирать, какой казнью нас лучше всего будет покарать! — Первоцвет, не тратя более драгоценное время на слова, приходит в себя и шелестящим шепотом произносит заветные слова, приводящие в действие её магический камень. Когда он вновь оказывается активированным, сестра во второй раз что-то нашёптывает драгоценной реликвии на своей груди и в следующую секунды выдыхает:

— Всё, я готова! Только камня хватит не более, чем на сутки... Успеем скрыться за это время из леса?

Только я хотел ответить, как стражники, ломая неуклюжими, неприспособленными к передвижению в темноте телами ветви несчастно скрипящих деревьев в унисон рычат:

— Я их вижу, вижу! Хватаем, хватаем эту погань, что вознамерилась сбежать! Живьём их сожжём!

Мы с сестрой дружно, не сговариваясь, срываемся с места и практически летим над лесной, покрытой прелой листвой и испещрённой бесчисленными змеевидными древесными корнями почвой, и, пускай моё крыло и плечо раздирает на куски жгучая боль, я более не обращаю внимание ни на один отвлекающий фактор, полностью сосредоточившись на поисках подходящего укрытия. Страх уступает место холодной рассудительности, что до этого держал меня крепко стиснутыми бритвенно-острыми зубами, и теперь мой спокойный разум начинает соображать в разы быстрее. Ночное зрение, острее, чем у самой зоркой кошки, участливо и очень заботливо подсказывает дорогу и предупреждает о лежащих на моём пути камнях и хлёстких ветвях, периодически загораживающих и без того узкие промежутки между древесными стволами. И вдруг глаза мои выхватывают относительно недалеко от того места, где находимся я и Первоцвет, огромную пещеру, которая при своих масштабных размерах умудрилась настолько хорошо слиться с местностью, что просто чудом кажется факт нахождения мною сего сокровища, причём сейчас эта дырень ценнее мне всего на свете.

Нос быстро определил, что запах прошлого обитателя пещеры очень старый, потому, прорычав: «За мной, быстро!» — я резко сворачиваю вправо, туда, где она и находится. Первоцвет, явно не ожидавшая такого поворота событий, пробегает минимум метров пять вперёд исключительно по инерции, потому теряет несколько бесценных секунд на то, чтобы развернуться и помчаться за мной. Я же, сосредоточив все свои органы чувств на темнеющем впереди отверстии, ничего не замечаю и надеюсь исключительно на то, что сестра сумеет добежать до укрытия вместе со мной, не попавшись нашим преследователям в лапы... И вот, наконец, пещера оказывается на расстоянии не более трёх радужных хвостов от моих глаз, и я, напружинив ноги, отталкиваюсь от земли, вложив в этот последний прыжок все оставшиеся в стремительно слабевшем теле силы... и погружаюсь в ещё больший мрак, словно бы отрезая себя от всего внешнего мира. После ударяюсь о каменную стену раненым крылом и боком, отчего из моей глотки вырывается хриплый сдавленный стон.

С секунду или две стоит такая непривычная тишина, отчего мне кажется, что я попросту оглох. Однако за этой моей мыслью следует хруст и шелест сухих листьев и мелких веточек снаружи, затем одномоментное затишье, а затем в оказавшуюся довольно-таки тесной пещерку со скоростью небесного влетает Первоцвет, оцарапывая мне обнажённый незащищённый живот выставленной вперёд когтистой лапой, а вдобавок ещё и дав хвостом по зубам, после чего сипло выдыхает и какое-то время не издаёт ни звука, кроме хриплого сбившегося дыхания.

Я затаиваю дыхание в тот самый момент, когда мимо проносится десяток разъярённых ночных с когтями и клыками наперевес. Какое-то время они рыщут поблизости, поняв, что мы где-то затаились, однако спустя несколько долгих минут наконец решают покинуть лес, считая свою миссию проваленной. Один из них даже предлагает сказать королеве, что они убили нас обоих и оставили гнить где-то в самой глубине леса, с чем остальные, полные огромных сомнений, соглашаются. Вскоре все до единого ночные воины затихают вдали, оставив после себя лишь типичный только для представителей ночных душок.

Первоцвет же, явно придя в себя, вялыми движениями лапы открывает подвесной кармашек, что всё это время находился на её спине, и вытаскивает оттуда... О, луны! Разом найдя в себе силы и радостно взвизгнуть, и подняться, я бережно принимаю из её дрожащей лапы то, что уже и не питал надежды вернуть. Мой магический камень! Невообразимо прекрасный, с такой мастерской огранкой чёрно-красный камень и представить себе невозможно! Красивые алые ниточки-разводы, пересекавшие его в самых разных направлениях и местах, становились всё плотнее и плотнее по мере приближения к сердцевине, средоточию его магической силы, в то время как основная часть драгоценной заколдованной реликвии налита непроницаемым чернильным мраком, что делает зрелище непрерывно вертящегося кровавого водоворота в центре поистине гипнотическим... КастыКаст — оправа, которая держит драгоценный камень., закрепляющие камень на рантеРант — подкладка, которая удерживает вставку (камень) снизу., выполнены в виде поражающих своей необычностью и красотой четырёх крохотных золотых дракончиков с сияющими льдисто-голубыми драгоценными камнями вместо глаз, открывших пасти и высунувших тонкие раздвоенные языки; сама же подкладка под камень в цвет крылатых змеев, лишена кропотливой мелкой гравировки и имеет на себе с задней стороны только первую букву моего имени. Цепь, удерживающая камень на шее, выполнена из зачарованного золота, отчего вообще не может порваться, и это, пожалуй, единственный момент, что делает наши камни — мой, Первоцвет, Пантеры и Пумы, — похожими друг на друга в чём-то. Цвет и материал, из которого сделана цепочка, немного разнятся, конечно, но у нас четверых она потерять хоть одно звено попросту не может.

— Н-но... как же ты смогла его добыть? — наконец обретаю дар речи я, не в силах поверить своему счастью, и подрагивающими когтями надеваю камень на шею. — Пантера ведь его у меня забрал... Как у тебя получилось стащить его прямо у нашего брата из-под носа?

Первоцвет по какой-то причине теряется, а после бормочет, подмигнув мне:

— Пускай это останется моим личным козырем, — слабо смеётся она. — Надо же ведь в чём-то лучше тебя быть! Должно и у меня быть хоть какое-то преимущество над тобой.

А она ведь просто отшутилась... Как-то это подозрительно. Хотя, чего уж там говорить, доказать её ложь я никак не могу, как и, впрочем, опровергнуть факт наличия таковой. Как ни крути, а мой талант чтения мыслей, пускай и не самый сильный на свете, даже с помощью камня здесь абсолютно бесполезен. Хотя радует то, что и мой зачарованный предмет мешает любому проникновению не только в мои мысли, но и, как сказал Бескорыстный, в связанное со мной будущее, пускай даже косвенно.

— Луны! А почему ты не наделила нас с тобой отсутствием усталости во время погони, хотя могла это сделать?! — перескакиваю я вдруг на другую тему.

— Так я и наделила! — ответствует сестра, приподняв голову над полом пещеры. — Только вот заклятие ночного видения в тот момент помешало полностью избавить нас от боли в мышцах, потому я попросила свой камень сосредоточить всё моё и твоё внимание на поиске путей к отступлению, да и на всём остальном, что не касается нашего тела.

— Так вот что это было! — ахаю я. Действительно, это заклятие не тратит слишком много энергии на себя, однако может в трудную минуту сильно выручить. Сестричка моя, оказывается, гений!

Первоцвет довольно кивает и улыбается, затем кладёт голову на лапы и, устроившись поудобнее, смыкает уставшие веки. Я тоже, следуя её примеру, опускаюсь на землю и, дав себе свободу, ложусь максимально комфортно и больше ни о чём не думаю.

Что же, думаю, стоит отдохнуть здесь и только после этого отправляться дальше...