Глава шестнадцатая
Обстановка в доме Эрнеста к нашему прибытию по нескольким причинам была довольно напряжённой. Во-первых, мы действительно опоздали на двадцать минут (и вовсе не из-за меня, а «уверенной на семьдесят процентов» Мии, по совету которой мы сели не в тот автобус). А во-вторых, мы с сестрой не очень понимали, чего нам ждать от встречи Лотти и Флоранс.
— Пусть только попробует сделать хоть одно замечание, — угрожающе пробормотала Мия.
Мы решили не рассказывать Лотти о том, насколько сильно Флоранс защищала свои комнаты, даже мама ни словом об этом не обмолвилась. Все мы понимали, что иначе Лотти либо вообще отказалась бы нас сопровождать, либо, что гораздо вероятнее, захотела бы поселиться в чулане.
— Или косо посмотреть... — продолжала Мия.
Я же в это время разглядывала Страшилу Фредди перед входной дверью Спенсеров. Вместо того чтобы позвонить, я чуть не пробормотала: «Иддерф, Иддерф, Иддерф». Как странно, эта толстая каменная статуя за несколько последних ночей стала мне почти родной. Казалось, Фредди вот-вот подмигнёт мне. От остановки до дома нам пришлось бежать. Мы с Мией обогнали маму и Лотти, которые, задыхаясь, только заворачивали за угол. В это время с другой стороны дома выскочил высокий мужчина в вельветовых штанах и свитере до самого подбородка. Казалось, он торопился не меньше, чем мы. Мужчина споткнулся о поводок, что ни капли не обрадовало Кнопку. Она стала лаять и подпрыгивать, пытаясь вцепиться в вельветовые штаны, и все ужасно растерялись. Мы с Мией попытались схватить Кнопку за ошейник, но это было не так-то просто — собака извивалась, словно уж. Длинный поводок всё сильнее запутывался в ногах Лотти и незнакомого мужчины, пока оба они не упали. Мама в это время стояла рядом и повторяла раз за разом: «Фу, плохая собака!», но пользы от её крика не было ровно никакой. Наконец мне удалось оттащить Кнопку, крепко ухватив её за ошейник. Лотти и незнакомец смогли встать. При этом они столкнулись лбами, и Лотти воскликнула:
— Ай!
Кнопка снова чуть было не ринулась в наступление, но мы её удержали. Она укоризненно гавкнула.
— Плохая собака! — слабым голосом повторила мама.
Незнакомец вытер пот со лба.
— Вы в порядке? — осведомился он у Лотти, и это сразу возвысило его в наших глазах. Любой другой на его месте давно уже пригрозил бы вызвать полицию.
— Прошу прощения, — сказала Лотти, переводя дух, и убрала с лица прядь каштановых волос. — Обычно я такая милая собака.
Мия прикрыла рот рукой, чтобы не захихикать.
— Ох, то есть я хотела сказать, она, — заикаясь и краснея, пробормотала Лотти. Было видно, что этот мужчина приводил её в страшнейшее смущение. — Она, она милая собака. Я... ох... она просто не любит почтальонов.
— Вот как, но я вовсе не почтальон, — заверил её незнакомец. — Я белая ворона рода Спенсеров, брат Эрнеста Чарльз. А вы, наверное, новые члены нашей семьи? Рад познакомиться.
Теперь, когда мы могли наконец рассмотреть его как следует, эта новость нас нисколько не удивила, потому что Чарльз был страшно похож на Эрнеста: такие же широкие плечи, голубые глаза, редеющие волосы и огромные, как у слона, уши. Даже голоса у них были похожими.
Чарльз по очереди пожал руки всем, и мы друг за дружкой представились и заверили его, что нам тоже очень приятно. Когда подошла очередь Лотти, она покраснела ещё больше и пробормотала, что её зовут Толли Хастельвубер и она наша няшенька.
— Что-то в этом роде, — прошептала мама. Мы с Мией обеспокоенно переглянулись. Что случилось с Лотти? Мы не могли поверить своим ушам, когда наша «няшенька» принялась посвящать всех в свои семейные тайны.
— Я, кстати, когда-то тоже считалась белой вороной в семье, — поспешила сообщить она. — Только потом моя двоюродная сестра Франциска влюбилась в свою домработницу, и тогда это звание перешло к ней. Но Франциску обскакал мой двоюродный брат Басти, когда организовал у себя дома свинг...
— Давайте обсудим эти подробности немного позднее, — нервно перебила её мама и изо всей силы нажала на кнопку звонка. — Нам предстоит ещё двигать такое количество мебели... О, привет, Эрнест, любимый! Прости за опоздание, в этом нет моей вины.
— Вы мышли не на твой остановке, — сказала Лотти, радостно улыбаясь. (Явно не Эрнесту.) Постепенно до меня начало доходить, что именно тут происходит.
— Кажется, на горизонте появился кандидат на участие в операции «Скрестить Лотти», — прошептала я Мие, проходя в дом. — Думаю, эта белая лысоватая ворона совершенно в её вкусе.
— Да, однозначно, — прошептала мне в ответ сестра. — Надо будет пересчитать ему зубы в интеллектуальном бою.
Именно так она и поступила. Растянув губы в самой обаятельной на свете улыбке, Мия принялась забрасывать откровенными вопросами и самого Чарльза, и членов его семьи.
К концу дня мы успели довольно много: во-первых, подружить Спота и Кнопку оказалось проще, чем мы думали. После Кнопкиного первого, совершенно бесславного, выхода на арену им понадобилось некоторое время, чтобы присмотреться. Сначала кот и собака просто оглядывали друг друга, Спот — величественно, лёжа на диване, а Кнопка — боязливо, прижавшись к ноге Лотти. Затем они решили просто не обращать друг на друга внимания, причём Споту это удавалось гораздо лучше, чем Кнопке, которая время от времени недоверчиво поглядывала в сторону дивана и не отставала от нас ни на шаг. А шагов было немало, потому что нам пришлось перетащить слева направо, снизу вверх, туда и обратно тонн пятьдесят мебели и коробок. Между делом мы познакомились с более чем пятьюдесятью оттенками белого, выбирая те, которые назывались интереснее всего («старые кружева» — для Лотти, «снежно-белый» — для Мии и «морская раковина» — для меня). При этом оказалось, что Флоранс может быть отличным стилистом, а Грейсон совершенно не различает оттенков цвета. («Вы меня за дурака держите? Это же всё один и тот же белый цвет!») Мы также собрали довольно полное досье на Чарльза, брата Эрнеста: ему тридцать девять лет, детей нет, развёлся два года назад. Развод с «жадной драконшей» Элеонор стоил ему летнего домика на юге Франции, «ягуара» и целой кучи нервов. Складку между его бровей тоже можно было причислить к заслугам Элеонор, во всяком случае, так утверждала Флоранс. Чарльз играл в теннис, жертвовал на благотворительность, посещал концерты классической музыки под открытым небом, которую любил не меньше, чем творчество группы под названием «Лэмбчоп». Белой вороной семьи Спенсеров он стал, к сожалению, не потому, что тайно разрисовывал станции метро разноцветными граффити, выращивал марихуану у себя на балконе или что там ещё обычно делают белые вороны. Чарльз просто был исключением, потому что, в отличие от трёх старших братьев, не поступил на юридический факультет и не подался в политику. Вместо этого он открыл частный стоматологический кабинет в Излингтоне. (И выражение «пересчитать ему все зубы» тут же приобрело совершенно новый смысл.) Мы с Мией были несколько разочарованы. Ветеринар — это отлично, но вот стоматолог... Как вообще можно любить зубного врача? У них в кабинетах так неприятно пахнет...
Но допросу любопытных дам подвергся не только Чарльз — Лотти тоже пришлось парировать немало выпадов противоположной стороны. Флоранс никак не давала покоя национальность Лотти, и ей просто необходимо было проверить, не было ли среди предков нашей няни жестоких нацистов. Если да, то мучает ли её чувство вины и что она с этим делает?
Мия охотно влепила бы Флоранс за такие вопросы хорошую затрещину, но Лотти спокойно сказала, что, насколько ей известно, все нацисты погибли во время Второй мировой войны, и Флоранс для начала удовлетворилась таким ответом. Кажется, она уже смирилась с нашим появлением и переменами в собственном доме. По крайней мере, жалоб больше не высказывала, и признаков истерического припадка у неё тоже не наблюдалось. Меня это даже немного разочаровало. Когда Флоранс теряла своё светское благородство, она нравилась мне гораздо больше.
Мама, конечно, не упустила возможности сделать нам пару замечаний. Она предусмотрительно решила подождать с ними до обеда, чтобы уж точно все слышали.
— Как мило, что ты решил сегодня вечером взять Лив с собой на вечеринку, — мама одарила Грейсона сияющей улыбкой. Для полноты эффекта ей стоило бы потрепать его по щеке. — Я не устаю повторять, что в вашем возрасте сидеть дома в субботу вечером можно, только если у тебя температура под сорок... Как же я рада, что Лив наконец перестанет вести затворнический образ жизни.
— Э-э-э, — кажется, Грейсон не знал, что сказать. Он взглянул на меня, и я злорадно улыбнулась.
— Мам, кажется, ты что-то пропустила. Не смущай Грейсона. Ему бы больше хотелось, чтобы меня на этой вечеринке не было.
Эрнест перестал хлебать суп и отложил ложку в сторону.
— Что-что?
Грейсон поспешно откусил кусок хлеба и пробормотал что-то невразумительное. Мне было его немного жаль, но ведь он сам так хотел.
— Чепуха, мышонок, — сказала мама. — Именно благодаря Грейсону тебя вообще туда пригласили. Не правда ли, Грейсон?
Он кашлянул.
— Ну да, вроде того, но... я... э-э-э....
Парень бросил на меня ещё один короткий взгляд, собрался с духом и, не переводя дыхание, продолжил:
— Эти вечеринки довольно брутальные, алкоголь на них течёт рекой. А ведь Лив всего пятнадцать. Вот я и подумал, не лучше ли ей остаться дома...
Ну да, конечно.
— Через три недели мне уже шестнадцать, — возмутилась я.
— Что, правда? По тебе не скажешь.
— Грейсон! — Эрнест кинул на сына укоризненный взгляд. Я тоже. Что значит — по мне не скажешь?
— Я прекрасно понимаю, в чём тут дело, — сказала мама. — Он такой ответственный мальчик и хочет защитить Лив, — она повернулась к своему будущему пасынку. — Но это лишнее, правда. Просто развлекайся, а Лив вполне может сама за себя постоять.
Потом мама наклонилась к Эрнесту и зашептала так громко, что все за столом прекрасно слышали каждое её слово.
— Иногда я думаю, что Лив слишком правильная. Я была совсем другой, поэтому уже начинаю волноваться, что она пойдёт по стопам своего отца. Он за всю жизнь не совершил ни одного легкомысленного поступка. Хотя, нет, один всё-таки совершил — женился на мне.
Эрнест в ответ улыбнулся, но вид у него при этом был немного смущённый. Так же, как и у Чарльза, который, казалось, радовался, что на сей раз обсуждают не его.
— Вот видишь, — сказала я Грейсону, — моей маме твои друзья не покажутся опасными, даже если по ночам они тайком вызывают духов на кладбище.
Кажется, Грейсон немного побледнел. Он сжал губы, отодвинул стул и встал.
— Я пойду, продолжу перестановку мебели.
— Если Грейсон не хочет следить за Лив, то я могу взять это на себя, — предложила Флоранс после того как Грейсон, бросив на меня хмурый взгляд, покинул столовую. — Я тоже иду на вечеринку, которую устраивает Артур, сразу же после заседания нашего комитета по Осеннему балу.
Я даже не успела как следует удивиться, потому что при слове «бал» моя мама снова встрепенулась. Флоранс, обрадованная её интересом, принялась расписывать Осенний бал со всеми его праздничными одёжками и кричащими цветами как самый романтичный день в году. Самый важный день в жизни старшеклассника, но — в этом месте на лице Флоранс мелькнула злорадная улыбка — к сожалению, это мероприятие предназначено лишь для учеников старшей школы.
У мамы был такой вид, будто она вот-вот расплачется от разочарования.
— Младшие школьники могут присутствовать на балу только при наличии более старшего партнёра, — голос Флоранс выражал вежливое сожаление. — Но Грейсон уже пригласил Эмили.
Мама вздохнула.
— Но, если повезёт, я смогу найти Лив кавалера для этого бала... — добавила Флоранс.
Да, Персефона меня предупреждала. И мама, конечно же, тут же попалась на эту удочку.
— Правда? — восхитилась она, и я поняла, что мысленно мама уже выбирает для меня бальное платье. — Лив, мышонок мой, правда же это превосходно?
— Так, посмотрим, сложно, очень сложно... Брат Эмили, Сэм, ещё свободен... — Флоранс нахмурила лоб, как будто напряжённо размышляла. — Может, мне удастся уговорить его, и он возьмёт с собой Лив.
Точно, Сэм, или, как выразилась Персефона, Прыщавый Сэм.
— Но я, конечно же, ничего не могу обещать.
О да, чем дальше, тем интереснее. Теперь мне, наверное, надо ещё на коленях попросить этого Сэма, чтобы он согласился пойти со мной на бал, или даже дать ему взятку.
— Звучит кошмарно, — твёрдо сказала я. — Чтобы все понимали, скажу сразу, что я лучше дам вырвать себе зуб без наркоза, чем пойду на этот бал.
— Лив! — воскликнула мама, а Флоранс резко подняла брови и пробормотала что-то о лисице и зелёном винограде.
— Мне однажды рвали зуб без наркоза, — вмешалась Лотти. — И, поверь мне, тебе это совсем не понравится.
— Вырывали зуб без наркоза? — недоверчиво переспросил Чарльз, а Лотти кивнула.
— Мой дядюшка Курт — стоматолог. Плохой стоматолог, профан и садист, — бросив взгляд на Флоранс, она поспешно добавила: — Но он, тем не менее, не нацист.
— Тогда вы, наверное, совсем не любите стоматологов? — голос Чарльза звучал расстроенно. — То есть если у вас был неудачный опыт.
Лотти немного покраснела. Она едва успела начать новую сложнейшую конструкцию, в которой буквы цеплялись одна за другую и встречались слова «диконтер» и «мастотолог», как Кнопка уткнулась носом ей в подол и предотвратила худшее. Всё время, пока гости ели, наша собака просидела под столом, боязливо поглядывая на спящего кота, но тут, вспомнив о сегодняшней не совсем удачной утренней встрече, поняла, что Лотти надо спасать. Наша няня воспользовалась случаем, закрыла рот и схватила поводок. Кажется, ей давно пора выйти на свежий воздух. Или умыться холодной водой.
Флоранс проводила Лотти задумчивым взглядом.
— Какой у неё странный акцент, даже для немки, — сказала она очень тихо, и Лотти её не услышала (хотелось бы в это верить). — А какой вообще породы ваша собака?
Только я открыла рот, чтобы защитить акцент Лотти (если она не меняла местами буквы в словах, акцент полностью отсутствовал) и перечислить все породы, которые, как мы полагали, смешались в крови нашей Кнопки (список был очень долгим), как меня перебила Мия.
— Кнопка — чистопородный энтлебуховец, — объяснила она, не моргнув глазом. — Это очень редкая и дорогая порода швейцарских пастушьих собак.
Кнопка, бросившаяся следом за Лотти, на этих словах обернулась и посмотрела на нас. Вид у неё был совершенно редкий и дорогой. И милый, как никогда. У Лотти, которая ждала её у дверей, тоже.
— Какие же это отличные собаки! — с энтузиазмом поддакнул Чарльз.
Мия наклонилась над своей тарелкой и пробормотала, к счастью, гораздо тише, чем мама:
— Но ветеринары нам всё-таки больше нравятся.