Пачка сигарет

Выходной. Слово звучало для Гермионы как насмешка. Выходной от чего? От сигаретного дыма в кабинете? От язвительных комментариев Снейпа? От мерцающих рун, которые за неделю совместной работы не поддались ни ему, ни ей, лишь глумились над их общими усилиями, сводящимися к молчаливому перемирию, скрепленному табаком?

Сегодня она решила навестить Поттеров. Чувство вины, холодное и липкое, гнало ее из квартиры в сторону площади Гриммо. Гарри стал аврором, как и мечтал, а их встречи свелись к редким, дежурным обедам раз в несколько месяцев. Джинни, поглощенная материнством, казалось, жила в другом измерении.

Она позвонила в колокольчик, и дверь открылась, впустив ее в хаос, пахнущий детской присыпкой, печеным яблоком и счастьем. Таким настоящим, таким чужим.

— Тётя Гермиона! — из гостиной вылетел Джеймс, четырех лет от роду, на ходу пытаясь нацепить на голову волшебную палочку, как шляпу.

— Осторожно, Джеймс! — послышался усталый, но счастливый голос Джинни. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Ее рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице играла усталая, но сияющая улыбка. Небольшой, но уже заметный животик выдавал вторую беременность. — Гермиона! Как хорошо, что зашла!

Они обнялись. Гермиона почувствовала, как напряглись мышцы спины подруги.

— Всё в порядке? — тихо спросила Джинни, отводя ее в сторону, пока Джеймс пытался поджечь хвост семейному пушистому коту.

— Конечно, — бодро ответила Гермиона, чувствуя, как рука сама тянется к пачке сигарет в кармане плаща. — Просто выходной. Решила навестить.

— Гарри в саду, возится с тем проклятым гномьим выводком, — Джинни закатила глаза, но в них светилась любовь. — Иди к нему, а я добью суп.

Гермиона вышла в маленький, уютный садик позади дома. Гарри, в заляпанной землей одежде, сражался с парой особенно упитанных гномов, пытавшихся выкопать его любимый куст волчьих ягод.

— Кыш! — рявкнул он, и гномы, отлетев на несколько футов, с визгом скрылись в норе.

Увидев Гермиону, Гарри вытер лоб, оставив грязную полосу, и широко улыбнулся.

—Гермиона! Не ожидал! Что, сбежала от своих магических популяций?

Они обнялись, и в его объятиях она снова почувствовала себя шестнадцатилетней, бегущей от Пожирателей. Но это чувство было мимолетным, как тень.

— Что-то вроде того, — она уселась на садовую скамейку, доставая сигарету. — Не против?

Гарри помрачнел.

—Опять? Джинни не нравится, когда рядом с домом... да и Джеймс...

— А, да... конечно, — она с раздражением сунула пачку обратно в карман. Пальцы сами искали хоть какую-то опору. — Прости.

Они посидели в молчании, нарушаемом лишь щебетом птиц и довольным бормотанием Джеймса в доме.

— Как работа? — наконец спросил Гарри, садясь рядом. — Кингсли говорил, ты теперь и в Отделе Тайн что-то делаешь. Звучит... серьёзно.

— Да, — коротко ответила Гермиона. — Расшифровываю руны.

— Одна?

— Со Снейпом.

Гарри не дернулся и не взглянул на нее с изумлением. Он просто медленно кивнул, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел куда-то вглубь себя.

—Северус, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни капли былой ненависти. Лишь сложная, тяжелая смесь уважения и неизбывной грусти. — И как он? Всё так же... любезен?

Гермиона удивленно взглянула на него. Она ждала всплеска, осуждения, предостережений. Но не этого спокойного, почти сыновьего интереса.

—Терпимо, — осторожно ответила она. — Он знает своё дело. Я — своё. В основном молчим. Или спорим.

Уголки губ Гарри дрогнули в подобии улыбки.

—Звучит знакомо. — Он помолчал, глядя на свои заляпанные землей руки. — Знаешь, когда родился Джеймс... я хотел назвать его Северусом.

Гермиона застыла с полуприкуренной, но так и не зажженной сигаретой в пальцах. Она не верила своим ушам.

—Что?

— Да, — Гарри выдохнул. — Я настаивал. Отчаянно. Говорил Джинни, что это единственный способ... я не знаю, отдать долг. Исправить хоть что-то. Он бы умер, так и оставшись для всех монстром. А он спас мне жизнь. Не раз. И не только мою.

— Но Джинни была против? — тихо спросила Гермиона.

— Естественно, — горькая усмешка тронула его губы. — Она сказала, что не собирается всю жизнь объяснять знакомым, почему её сына зовут в честь человека, который отравил ее отца, терроризировал ее в школе и с наслаждением убил Дамблдора. Она сказала, что некоторые раны слишком глубоки, чтобы их трогать. И что... — он замолчал, и его голос дрогнул, — что Снейп, наверное, и сам бы возненавидел такую попытку обелить его память. Посчитал бы её жалостью.

Они сидели в тишине, и эта невысказанная правда витала между ними тяжелым облаком. Облаком, которое было гуще сигаретного дыма.

— А Альбус Северус? — наконец прошептала Гермиона.

Гарри кивнул.

— Я думал об этом.

Гермиона смотрела на своего лучшего друга и не узнавала его. Взросление Гарри оказалось куда более сложным и болезненным, чем она предполагала. Он носил в себе не только шрамы войны, но и тяжесть прощения, которую она сама до сих пор не могла взвалить на плечи.

— Он... — начала она, подбирая слова. — Он не изменился. Все такой же язвительный и невыносимый. Но в его работе... есть честность.

— В этом я никогда не сомневался, — просто сказал Гарри. — Будь осторожна с ним, Гермиона. Но... будь справедлива. Он этого заслуживает. Больше, чем кто-либо.

Она пробыла у них еще час. Помогла Джинни накормить Джеймса, послушала рассказы Гарри о работе. Но теперь она смотрела на него иначе. Видела в нем не просто счастливого семьянина, а человека, несущего свое собственное, тихое бремя искупления.

Прощаясь на пороге, Джинни снова обняла ее крепко.

—Заходи чаще, Гермиона. Пожалуйста. Мы скучаем по тебе.

— Я тоже, — на этот раз это была не совсем ложь. Возможно, она скучала по той версии себя, что могла бы понять это прощение Гарри, принять его и разделить.

Она вышла на площадь Гриммо и, наконец, зажгла свою сигарету. Дым, горький и знакомый, больше не казался таким утешительным. Мысли о Снейпе, о его одиноком, затравленном существовании, о том, что Гарри, его вечный враг, хотел назвать в его честь сына... все это создавало в ней странное, непонятное смятение.

Ей нужно было обратно. В подземелье. К молчанию, которое было честнее любых слов. К тому, кто никогда не просил и не ждал прощения, и в этой непримиримости был, как ни парадоксально, покой.

Квартира в районе магловского Лондона встретила её ледяной тишиной. Воздух стоял спёртый, пахнущий пылью и одиночеством. Ключ повернулся в замке с громким, одиноким щелчком.

— Живоглот? — позвала она, снимая плащ.

Из спальни донёсся ленивый шорох. На пороге появился пушистый рыжий комок. Живоглот, конечно, постарел. Его рысья морда просела, в движениях появилась старческая важность, но в глазах всё так же горел огонь надменного равнодушия. Он подошёл, потёрся о её ноги, безошибочно тыкаясь носом в карман, где обычно лежало угощение.

— Прости, сегодня ничего нет, — пробормотала она, проводя рукой по его густой шерсти.

Кот фыркнул, явно обидевшись, и с достоинством удалился на свой диван, оставив её одну в прихожей.

Тишина снова сомкнулась вокруг. Гораздо более громкая, чем в Отделе Тайн. Та была наполнена присутствием Снейпа, вибрацией магии, ожиданием разгадки. Эта была абсолютно пустой.

Она прошла на кухню, машинально поставила чайник. Взгляд упал на магловский календарь, висевший на холодильнике. Крупная красная цифра, обведённая кружком, смотрела на неё с немым укором.

19 сентября.

Через два дня. Два дня до её двадцать шестого дня рождения.

Она оторвала взгляд, будто обожглась. Чайник зашумел, выкрикивая своё одинокое предупреждение. Гермиона заварила чай, но пить его не стала. Просто стояла у стола, глядя в темнеющее окно, на огни чужого города.

Двадцать шесть. Всего двадцать шесть. А чувствовала она себя на все девяносто. Внутри будто кто-то выскоблил всё дочиста, оставив лишь пепел от сгоревших иллюзий и горький привкус табака.

Она вспомнила свои шестнадцать. Тогда она была уверена, что к двадцати шести у неё будет всё. Блестящая карьера, возможно, своя семья, дом, полный смеха и жизни. Она представляла себя на передовой магического права, меняющей мир к лучшему, рядом с верными друзьями.

Что же она имела сейчас? Крошечную квартиру, пахнущую одиночеством. Работу, которая свелась к бюрократической рутине и безнадёжному спору с самым невыносимым человеком в её жизни. И пачку «Драконьего огня» как единственного верного спутника.

Живоглот слабо зевнул на диване, перевернулся на другой бок. Да, ещё постаревшего кота, который любил её ровно до тех пор, пока она наполняла его миску.

Мысль о встрече с Поттерами, об их тёплом, шумном, настоящем гнезде, внезапно вызвала приступ тошноты. Она не могла прийти туда в свой день рождения. Не могла вынести их заботливых взглядов, их тихого сожаления, их попыток устроить ей «праздник», который лишь бы сильнее подчеркнул пропасть между ними.

Гарри с его прощением, которого она не могла достичь. Джинни с её материнским счастьем, которое казалось другой формой магии, недоступной Гермионе.

Она потянулась за сигаретой, но рука дрогнула. Вспомнился взгляд Гарри в саду. Взгляд человека, который нёс своё бремя с такой тихой, смиренной силой. И ей стало стыдно. Стыдно за свою слабость, за свою зависть, за эту вечную, детскую обиду на весь мир.

Но стыд не принёс облегчения. Лишь добавил горечи в и без того горький коктейль чувств.
Она погасила свет на кухне и прошла в гостиную, устроившись в кресле у окна. Зажгла сигарету. Дым медленно уплывал в темноту, сливаясь с ночным небом Лондона.
Живоглот спрыгнул с дивана, подошёл и устроился у её ног, мурлыча своё старческое, хриплое мурлыкание. Это был не жест любви, а, скорее, констатация факта: они оба здесь, в этой тишине, и друг у друга есть.

Два дня. Два дня до её дня рождения. Она закроется на работе. Спроектирует какую-нибудь сложную диагностику для этих чёртовых рун. Будет спорить со Снейпом. Выкурит с ним в коридоре ещё одну сигарету в их странном, безмолвном товариществе по несчастью.

И, может быть, в его вечном, ядовитом цинизме она найдёт больше утешения, чем в любых праздничных тортах и подарках. Потому что его недоверие к миру было честным. Оно не притворялось.
Она потушила сигарету, так и не докурив, и закрыла глаза. Тишина наконец перестала давить. Она просто была. Как и она сама. Как завтрашний день. Как её двадцать шестой день рождения, который она встретит в подземелье Министерства, с дымом на губах и тайной, которую не мог разгадать никто, кроме них двоих.