Зажигалка
Будильник прозвенел с той же безразличной резкостью, что и в любой другой день. Гермиона задушила его взмахом палочки, не открывая глаз. Лучи утреннего сентябрьского солнца насильственно-весело пробивались сквозь щели в шторах. С днём рождения, — саркастически прошипела она мысленно.
Её утренняя рутина была отлажена до автоматизма, лишена каких-либо намёков на праздник. Душ. Чай вместо кофе — желудок с утра протестовал против чего-то крепче. Быстрый взгляд в зеркало: те же тени под глазами, то же усталое напряжение в уголках губ. Ничто не выдавало в ней именинницу. Она и сама почти забыла.
Живоглот, получив свою порцию еды, проигнорировал её, уткнувшись в миску. Ещё одно традиционное «поздравление».
Она надела свою самую невзрачную деловую мантию, сунула в карман пачку «Драконьего огня» и вышла, не оглядываясь на свою тихую, пустую квартиру.
Магловский Лондон встретил её утренней суетой. Люди спешили на работу, смеялись, болтали по телефонам. Она шла сквозь этот поток, как призрак, не ощущая его энергии. Её пальцы нащупали в кармане гладкую поверхность пачки, и это было единственным утешением.
Дорога до телефонной будки и спуск в Министерство прошли в тумане. Золотые статуи, сияющий Атриум, торжественные возгласы «Магистр Перкинс!» — всё это казалось сегодня особенно фальшивым и раздражающим. Воздух пах надеждой и новыми начинаниями, от которых её тошнило.
Лифт с противным металлическим скрежетом доставил её на уровень её старого отдела — Отдела регулирования магических популяций. Дверь открылась, и на неё пахнуло волной ностальгии, от которой свело скулы. Не тёплой ностальгией, а горькой — воспоминанием о времени, когда её проблемы сводились к скучным отчётам, а не к неразрешимым рунам и язвительному Снейпу.
Она быстро прошла по знакомому коридору, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Ей нужно было забрать последние поправки к закону о гиппогрифах — формальность, которую она зачем-то отложила на сегодня.
— Гермиона! — чей-то голос остановил её у самой двери в канцелярию.
Она обернулась. Молодой клерк, новичок, с сияющими от восторга глазами, протягивал ей небольшую коробку, перевязанную бантом.
—С днём рождения! Мы все скинулись! Немного волшебных конфет от «Сладкого королевства»!
Гермиона застыла. Она смотрела на коробку, на его радостное лицо, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Они помнили. Эти люди, с которыми она почти не общалась, помнили. Это была не радость, а очередное доказательство того, что все видят её «особенность», её «дату», приклеенную к ней, как ярлык.
— Спасибо, — её голос прозвучал хрипло и неблагодарно. Она взяла коробку, сунула её в сумку, не глядя. — Это… очень мило.
— Празднуете сегодня? — не унимался клерк.
— Работаю, — отрезала она и, не дав ему опомниться, зашла в канцелярию, схватила со своего старого стола папку с бумагами и почти выбежала обратно в коридор.
Она шла к лифтам, сжимая папку так, что костяшки пальцев побелели. Сердце колотилось с неприятной, учащённой дробью. Глупо. Идиотизм. Почему это её так выбило из колеи?
Лифт, набитый болтающими о чём-то своём чиновниками, повёз её вниз. Уровень за уровнем. Светлый Атриум сменился более тусклыми этажами, пока, наконец, механический голос не провозгласил: «Уровень девять, Отдел тайн».
Тяжёлая каменная дверь поглотила её, и знакомый запах озона, пыли и тишины наконец принёс облегчение. Здесь не было глупых конфет и праздных вопросов. Здесь были только холодные факты и холодный человек.
Она прошла к их комнате, толкнула дверь.
Снейп уже был на месте. Он стоял спиной к ней, изучая артефакт, его длинные пальцы скользили по воздуху в сантиметре от поверхности камня. Он не обернулся, но его осанка, кажется, выдала её присутствие.
Гермиона бросила папку на свой стол. Звук эхом отозвался в каменных стенах.
— Утро, Грейнджер, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. Его голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций, будто констатируя погоду. — Вы принесли с собой очаровательный шлейф отчаяния и магловского смога. Это часть вашего нового аналитического метода?
Обычно его колкости задевали её. Сегодня они показались… честными. Как ледяной компресс на воспалённую рану.
Она не ответила. Просто достала пачку сигарет, вытащила одну и зажала её в зубах.
—У вас не найдётся огня, профессор? — спросила она, и её голос прозвучал усталее, чем она предполагала.
Снейп медленно обернулся. Его чёрные глаза скользнули по её лицу, по неизвлечённой ещё палочке, по сигарете в её губах. Он ничего не сказал. Просто достал из складок мантии свою изящную чёрную трубку. Короткий, почти невидимый жест — и на кончике трубки вспыхнул крошечный огонёк.
Он сделал шаг вперёд и, не сводя с неё взгляда, прикоснулся тлеющим табаком к кончику её сигареты.
Искра. Шипение. Глубокий вдох.
Гермиона затянулась, закрыв глаза, позволяя дыму заполнить лёгкие, вытесняя привкус волшебных конфет и фальшивого веселья.
— Спасибо, — выдохнула она с облаком дыма.
Снейп, всё так же молча, отошёл обратно к артефакту, поднеся свою трубку к губам.
—Руна слева от центра, — сказал он через мгновение, его голос приглушённый, без прежней язвительности. — Она изменила полярность. Вчера её резонанс был негативным. Сегодня — нейтральным.
Он не спросил, что случилось. Не пожелал ей счастливого дня рождения. Он просто дал ей работу. Тайну. Проблему, которую нужно было решить.
И в этот момент Гермиона поняла, что это был самый честный и, возможно, самый лучший подарок, который она могла получить в свои двадцать шесть лет.
***
Они проработали в напряжённом, но продуктивном молчании всю первую половину дня. Рутина и сосредоточенность были единственным, что держало Гермиону в относительном равновесии. Они с Снейпом даже обменялись парой сухих, деловых реплик, почти не язвительных. Почти.
Она как раз выводила на пергаменте новую последовательность, основанную на его наблюдении за изменяющейся руной, когда тяжёлая каменная дверь в их лабораторию с скрежетом отъехала.
В проёме стоял Кингсли. Его могучая фигура казалась неестественно большой в тесном помещении. А за его спиной, с глупыми, сияющими улыбками, выстроились Рон и Гарри.
— Гермиона! — радостно выдохнул Рон, держа в руках какой-то свёрток. — Мы знали, что ты будешь тут отлынивать!
— С днём рождения! — добавил Гарри, его взгляд скользнул по Снейпу, стоявшему у артефакта, и на мгновение стал неуверенным, но тут же вернулся к ней.
Гермиона застыла, сжимая в пальцах перо. Весь воздух будто выкачали из комнаты. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щёки. Она видела, как Снейп, не шелохнувшись, отступил на шаг глубже в тень, словно хищник, наблюдающий за неуклюжим вторжением на свою территорию. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в скрещенных на груди руках и легком наклоне головы читалась вся гамма его чувств: от презрения до скучающего раздражения.
— Мы не могли позволить тебе провести весь день в этой мрачной дыре! — провозгласил Кингсли своим бархатным, громовым голосом, который в этой каменной клетке звучал оглушительно. — Даже величайшим умам нужен перерыв!
— Вот, держи, — Рон, сияя, сунул ей в руки свёрток. Он оказался лёгким и мягким. — От нас. Там свитер от мамы, ну, ты знаешь, как всегда. И… — он вытащил из кармана коробку, из которой доносился отчётливый звук шипения и подпрыгивания, — пердячие бомбочки! Для старой доброй памяти!
Он расхохотался. Гарри неуверенно ухмыльнулся. Кингсли снисходительно улыбался.
Гермиона стояла, держа в одной руке перо, в другой — дурацкий свёрток и коробку с дергающимися бомбочками. Она чувствовала себя абсолютным идиотом. Ребёнком, застуканным за игрой во взрослую работу.
— Спасибо, — выдавила она, и её голос прозвучал тихо и хрипло. — Ребята, это… очень мило. Но вы не должны были.
— Пустяки! — отмахнулся Рон. — Брось ты эту ерунду, пошли в «Кабанью голову», выпьем по кружке сливочного!
— Я… не могу, — попыталась она возразить, но её голос утонул в их весёлом гомоне.
— Гермиона, правда, хоть на час, — умолял Гарри, глядя на неё с мольбой в глазах. — Мы же друзья.
Именно. Друзья. Которые вломились к ней на работу, в её единственное убежище, с дурацкими подарками и призывами вернуться в прошлое, которое она больше не могла носить.
В этот момент её взгляд встретился со взглядом Снейпа. Он стоял в тени, его лицо освещалось лишь мерцанием рун. И в его чёрных, бездонных глазах она прочитала не насмешку. Нет. Нечто худшее — полное, абсолютное понимание. Понимание того унижения, которое она испытывала в этот момент. Понимание того, каково это — когда тебя не видят, когда на тебя вешают ярлык «героя» или «злодея», не желая разглядеть человека, который просто хочет, чтобы его оставили в покое.
Этот взгляд стал последней каплей.
— ВЫЙДИТЕ, — сказала она тихо, но так, что даже Рон замолчал.
В комнате повисла оглушительная тишина.
— Что? — не понял Гарри.
— Я сказала, выйдите. Все. Сейчас же, — её голос дрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. Она швырнула свёрток и коробку с бомбочками на свой стол. Одна из бомбочек выпала и с шипением принялась носиться по полу, оставляя за собой вонючий розовый дым. — Это не детский утренник. Это не место для ваших… ностальгических игр.
— Гермиона… — начал Кингсли, его улыбка наконец померкла.
— НЕТ! — крикнула она, и эхо от её крика ударило о каменные стены. — Вы не можете прийти сюда, в самое безопасное место, которое у меня осталось, и устроить этот цирк! Вы думаете, свитер и пердячие бомбочки сделают меня счастливой? Вы думаете, это то, чего я хочу в двадцать шесть лет?
Она смотрела на их растерянные, ошарашенные лица. На Гарри, который не понимал, почему его жест прощения и дружбы был отвергнут. На Рона, который искренне думал, что вернул её в их общее, счастливое прошлое. На Кингсли, который верил, что делает как лучше.
И за спиной у них, в тени, стоял Северус Снейп — человек, который не подарил ей ничего, кроме молчаливого понимания и огня для сигареты. И в этот момент он был ей ближе, чем все они вместе взятые.
— Выйдите, — повторила она, и на этот раз в её голосе звучала только ледяная усталость. — Пожалуйста.
Они ушли. Молча, понуро, унося с собой витавший в воздухе запах конфетти и стыда. Дверь закрылась за ними, оставив в комнате только шипение одинокой бомбочки, ползающей по полу, и тяжёлое, густое молчание.
Гермиона стояла, дрожа, глядя в пустоту. Потом её взгляд упал на Снейпа.
Он медленно вышел из тени, его глаза были прищурены. Он посмотрел на дергающуюся на полу бомбочку, потом на неё.
— Наконец-то, — произнёс он тихо, с лёгким, почти незаметным оттенком чего-то, что могло бы сойти за уважение. — Первый раз за весь день вы сказали что-то по-настоящему осмысленное, Грейнджер.
И с этими словами он раздавил бомбочку каблуком своего ботинка с таким видом, будто уничтожал особенно мерзкого ядовитого жука. Резкий, сладковатый запах заполнил комнату, перемешавшись с дымом от их трубок и сигарет.
Гермиона глубоко вздохнула. Пахло отвратительно. Но это был её отвратительный запах. Запах её войны. И её победы.
***
Солнечный свет, которого они не видели весь день, давно сменился искусственным свечением шаров, плавающих под каменным сводом. Воздух в комнате был густым — от запаха старых книг, дыма и того самого резкого аромата «пердячей бомбочки», который, казалось, намертво впитался в каменные стены.
Гермиона ощущала каждую кость в своем теле. Усталость была тяжелой, свинцовой, но странно удовлетворяющей. После ухода нежданных гостей они с Снейпом погрузились в работу с удвоенной, почти яростной энергией, будто пытаясь стереть память о том неловком вторжении. И у них стало получаться. Они нашли еще две руны, меняющие полярность, и вывели закономерность.
Теперь она откинулась на спинку своего стула, закрыв глаза, позволив напряжению понемногу отступать. Она чувствовала на себе его взгляд. Он наблюдал за ней последние несколько часов — не пристально, а скорее как ученый наблюдает за интересным, необъяснимым феноменом. Она не видела его, но знала. Это было такое же физическое ощущение, как холод, исходящий от артефакта.
Она медленно открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он стоял у своего стола, опираясь на него длинными пальцами, его черные глаза были полуприкрыты. В них не было ни насмешки, ни сочувствия. Лишь привычная аналитическая проницательность.
Тишина зазвенела между ними, напряженная и многозначительная.
Гермиона сломала ее, ее голос был хриплым от усталости и дыма.
—Если вы скажете хоть слово, начинающееся с «С» и заканчивающееся на «днем рождения», — тихо произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — я поклянусь, что найду ту самую коробку с бомбочками и швырну ее вам в голову.
Уголок его рта дрогнул. Не в улыбке. Ни в коем случае. Это было самое микроскопическое, почти невидимое сокращение лицевой мышцы, обозначающее чистейшее, неподдельное одобрение.
— Поздравить вас? — он произнес эти слова с такой ледяной, язвительной интонацией, что они сами по себе стали оскорблением. — И лишить себя удовольствия наблюдать, как вы изводите себя работой, пытаясь заткнуть дыру в собственной душе усердием? Увольте. Это куда более занимательное зрелище.
Он выпрямился и повернулся, чтобы собрать свои бумаги, явно собираясь уходить. Но прежде чем полностью отвернуться, он бросил на нее последний взгляд через плечо.
— Однако, — произнес он с театральной медлительностью, — Если бы мне вдруг пришла в голову бредовая идея отметить столь знаменательное событие, я бы, наверное, подарил вам новый огонь для ваших… сомнительных гигиенических привычек. Тот, что я использую, значительно эффективнее вашей магловской зажигалки. Он не подводит. Даже в самый неудачный день.
И с этими словами он вышел, оставив дверь открытой, но перед этим он взглянул на ее карман.
Гермиона сидела неподвижно, глядя в пустой дверной проем. Потом ее губы сами собой растянулись в слабой, усталой, но самой настоящей улыбке. Не счастливой. Не веселой. Но настоящей.
Она потянулась за пачкой сигарет. В кармане ее пальцы наткнулись не только на пачку, но и на холодный, гладкий предмет. Она вытащила его.
Это была изящная серебряная зажигалка, простая и строгая, без единой лишней черточки. Она щелкнула ею. Вспыхнуло не желтое, коптящее пламя, а ровный, холодный, голубоватый огонек, горящий без колебаний.
Она прикурила, затянулась и снова откинулась на спинку стула, глядя на голубой огонек.
Это не было поздравлением. Это было снаряжением. Признанием. Возможно, самым честным подарком, который она получала в жизни.
И он был прав. Огонь горел ровно. Даже в самый неудачный день.