Союз против судьбы

Последняя неделя августа пролетела в странной, нервной суматохе. Напряжение в особняке Блэков достигло такого накала, что, казалось, его можно было потрогать руками. Даже воздух стал густым от невысказанных слов и украдкой брошенных взглядов. Все — и обитатели дома, и сама древняя каменная кладка — словно затаили дыхание в ожидании развязки. Этой развязкой для нас, школьников, должно было стать Первое сентября.

Утро началось с непривычного оживления. По мрачным коридорам сновали чемоданы, то и дело наскакивая на ножки комодов и злобно шипящие портреты. Я упаковывала свои вещи с особой тщательностью, с наслаждением подбирая платья и мантии, которые не были бы немедленно подвергнуты критике со стороны миссис Уизли за «излишнюю вычурность». Каждая аккуратно сложенная блузка, каждый флакон с духами, упакованный в мягкую ткань, были для меня маленьким актом возвращения к самой себе — к Дженнифер Блэк, наследнице древнего рода, а не к затворнице, вынужденной делить кров с нежеланными гостями.

На лестничной площадке я столкнулась с Нимфадорой. Она, как всегда, выглядела как луч солнца в этом царстве тьмы — сегодня её волосы были цвета летнего неба, а на лице играла весёлая улыбка.

«Ну что, готова к свободе, пленник?» — подмигнула она, помогая мне донести чемодан.

«Как никогда, — искренне вздохнула я. — Ещё неделя, и я, кажется, начала бы разговаривать с тем портретом тётушки Элфриды, что вечно ворчит про сквозняк».

Тонкс рассмеялась, но потом её взгляд стал серьёзнее. Она понизила голос, пока мы спускались по лестнице. «Слушай, Джейн... я кое-что заметила». Она сделала паузу, выбирая слова. «Гарри... Он, кажется, стал по-другому на тебя смотреть. Не так, как раньше. Вроде бы и не глазеет, но... следит. Ты не находишь?»

Я чуть не выронила чемодан от неожиданности. «Тонкс! Ты с ума сошла? — прошипела я, оглядываясь, не подслушивает ли кто. — Поттер? Он меня ненавидит! Я его ненавижу! Мы едва можем находиться в одной комнате, не обменявшись парой колкостей. Он смотрит на меня с тем же восторгом, с каким я смотрю на слизняка в салате».

«Ну, не знаю, не знаю, — загадочно улыбнулась Тонкс, поправляя свой синий локон. — Иногда ненависть — это всего лишь другая сторона медали. Очень... интенсивная медали».

«Пожалуйста, прекрати нести эту чушь, — взмолилась я, хотя чувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. — Единственное, что я хочу от Поттера, — это чтобы он и его друзья держались от меня подальше».

В прихожей царил хаос. Чемоданы стояли вперемешку, создавая живописные завалы. В центре этого буйства, как всегда, была миссис Уизли, которая пыталась одновременно застегнуть Рону мантию, поправить воротник Джинни и сунуть кому-то в карман запечатанный пакет с бутербродами.

Я проскользнула мимо них в кабинет отца. Он стоял у окна, глядя на серую улицу. В его позе была привычная напряжённость, но когда он обернулся, я увидела в его глазах не просто обычную озабоченность, а глубокую, леденящую душу тревогу.

«Всё готово?» — спросил он тихо.

Я кивнула. «Да, папа».

Он подошёл ко мне и положил руки мне на плечи. Его взгляд был тяжёлым и проницательным. «Дженнифер, слушай меня внимательно. В этом году всё будет иначе. Опасность... она теперь не где-то там, за стенами Хогвартса. Она везде. Будь осторожна, как никогда. Не доверяй незнакомцам. Следи за своими словами и даже за мыслями. Твой ум — твоя лучшая защита. Помни, кто ты».

«Я помню, — прошептала я, и в горле встал ком. — Я обещаю».

Он крепко, почти отчаянно обнял меня. «Пиши, если что. И... постарайся ни с кем не ссориться без крайней необходимости». В его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая ирония.

Выйдя из кабинета, я увидела, что все уже собрались. Чтобы не привлекать внимания, было решено добираться до вокзала на магловском такси. Это было странное и унизительное чувство — толкаться в тесной, пропахшей сигаретами и дешёвым одеколоном машине вместе с Уизли и компанией. Я сидела, прижавшись к окну, и старалась дышать как можно реже, в то время как Рон и Джинни с восторгом тыкали пальцами в магловские рекламные щиты.

Кингс-Кросс встретила нас гомоном и суетой. Мы пробирались сквозь толпу к барьеру между платформами девять и десять. И тут миссис Уизли завела свою обычную песню. Она обнимала и целовала каждого из своих детей, поправляла им волосы, засовывала в карманы последние пирожки и сыпала напутствиями, как из рога изобилия. «Рон, не забывай менять носки!», «Джинни, держись подальше от этого мальчика, что с веснушками!», «Фред, Джордж, клянусь бородой Мерлина, если вы устроите хоть один взрыв...»

Я стояла в стороне, наблюдая за этой сценой с каким-то странным, щемящим чувством в груди. Не завистью — нет. Скорее, горькой печалью. И мысль, острая и неожиданная, пронзила меня: «Вот так же могла бы сейчас стоять и моя мама. Если бы она была жива». Представив на мгновение, как незнакомая женщина с моими глазами поправляет мне воротник мантии и шепчет что-то ласковое на ухо, я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Я смахнула её с яростью и, не оглядываясь, прошла сквозь барьер.

Платформа 9 ¾ встрерила нас привычным хаосом. Пар от «Хогвартс-экспресса», крики сов, смех студентов, прощальные объятия. Я не стала задерживаться. Помахав на прощание Тонкс, я быстро прошла вдоль состава, отыскивая знакомые лица. И вот он — вагон, где обычно собирались студенты Слизерина.

Я отодвинула дверь купе, и моё сердце наконец-то воспрянуло. Там, развалясь на сиденье и с невозмутимым видом разглядывая только что купленный журнал «Живый волос», сидела Роузи. Её идеально уложенные каштановые волосы и безупречная форма были лучшим бальзамом для моей израненной души.

«Джейн! Наконец-то! — она отложила журнал, и её лицо озарилось широкой улыбкой. — Я уже начала думать, что тебя похитили гоблины за неуплату налогов».

«Хуже, — с драматическим вздохом плюхнулась я на сиденье напротив. — Меня похитили Уизли, Грейнджер и Поттер. И держали в заложниках всё лето».

Глаза Роузи расширились от любопытства. «Что? Как? Где? Начинай рассказывать всё с самого начала! И не упускай ни одной детали!»

Когда поезд тронулся, унося нас прочь от Лондона, я начала свой рассказ. Я говорила о мрачном особняке, о нашествии Ордена, о генеральной уборке, о званом ужине, о мерзком Кричере, о заколдованных ножах, о насмешках над Флёр. Роузи слушала, затаив дыхание, то ахая, то возмущаясь, то с отвращением морщась.

«...и представляешь, эта Грейнджер пыталась раздавать нашим эльфам вязаные шапки! Чтобы «освободить» их!» — закончила я, делая паузу, чтобы перевести дух.

«Нет! — Роузи фыркнула. — Это уже клинический случай. Надеюсь, ты ей всё высказала?»

«Ещё как, — с гордостью подтвердила я. — Но хватит о них. Я всё лето не ела нормальных сладостей. Давай найдем ту тележку».

Мы вышли в коридор и, к моей огромной радости, почти сразу же наткнулись на пожилую волшебницу с тележкой, полной всякой всячины. Мы с Роузи скупили пол-ассортимента: тыквенный сок, шоколадные лягушки, пирожные «Сказочный замок», бобы со всеми вкусами.

Вернувшись в купе, мы устроили настоящий пир. Разворачивали обёртки, читали карточки с волшебниками, с визгом пробовали бобы с непредсказуемыми вкусами. Мы болтали, смеялись, и понемногу тяжёлый груз прошедшего лета начал спадать с моих плеч. Здесь, в этом купе, в обществе подруги, под стук колёс и с вкусностями в руках, я снова чувствовала себя собой. Дженнифер Блэк, ученицей Слизерина, а не заложницей в собственном доме. Впереди был новый учебный год, и, несмотря на все тревоги и предостережения отца, я была готова к нему. Потому что это означало возвращение к нормальной жизни. Или, по крайней мере, к чему-то, что очень на неё походило. Глава 6. Новые лица

Хогвартс-экспресс» с грохотом подошёл к станции Хогсмид, и, казалось, сам воздух Шотландии наполнился знакомым волшебством — смесью озёрного бриза, сладковатого дыма из Трёх мётёл и обещанием возвращения домой. Всю дорогу я и Роузи провели в нашем купе, доедая последние сладости и делясь самыми свежими сплетнями, которые удалось собрать за лето. Уже в каретах, которые сами собой понеслись к замку, мы не могли удержаться от смеха.

—И представляешь, — хихикала Роузи, глядя на мелькающие в темноте спины однокурсников, — этот первокурсник, кажется, он из Гриффиндора, так разнервничался, что пытался привязать себя к сиденью ремнём от совиной клетки! Говорил, что боится упасть!

—Надеюсь, хоть Распределяющая Шляпа окажется к нему благосклоннее, чем эти кареты— фыркнула я, но тоже не могла сдержать улыбку. Было невероятно приятно снова быть здесь, в этом знакомом хаосе, рядом с подругой, чьё чувство юмора всегда совпадало с моим.

Великий зал сиял, как и всегда, в своём осеннем великолепии. Тысячи свечей парили под заколдованным потолком, копирующим тёмное, усыпанное звёздами небо. Мы с Роузи заняли наши привычные места за столом Слизерина, с наслаждением окидывая взглядом знакомую обстановку. Воздух гудел от возбуждённых голосов, но всё смолкло, когда появился профессор Дамблдор.

Он приветствова нас всех с своей обычной спокойной улыбкой, но в его голосе чувствовалась непривычная серьёзность. После традиционного пения Шляпы и распределения новичков — в наш дом попала пара талантливых, судя по их осанке, первокурсников — он поднял руки, призывая к тишине.

—В прошлые годы, — начал он, и его голос легко наполнил весь зал, — ходило множество слухов о возобновлении Турнира Трёх Волшебников.

По залу пронёсся взволнованный гул. Я переглянулась с Роузи — мы обе помнили истории о легендарном соревновании.

—Я должен вас разочаровать, — продолжил Дамблдор, и гул стих. — Турнир Трёх Волшебников... не состоится.

Разочарованное «ооох» прокатилось по залу. Но Дамблдор поднял руку.

—Вместо этого, по решению Международной конфедерации магов, турнир будет возобновлён в своём первоначальном, историческом формате.

Наступила мертвая тишина, в которой было слышно, как трещат свечи.

—Хогвартс удостоен чести принять у себя в этом году делегации двух великих магических школ — Шармбатона и Дурмстранга!

Теперь зал взорвался криками, смехом и возбуждёнными вопросами. Дамблдору снова пришлось ждать, пока шум утихнет.

—От каждой школы, будет выбран один чемпион, который будет представлять свою школу в ряде магических испытаний. Однако, в силу чрезвычайной опасности заданий, участником сможет стать лишь тот, кто достиг семнадцатилетнего возраста.

И тут начался настоящий взрыв. Возгласы «Это несправедливо!» и «Почему?» неслись со стола Гриффиндора, где сидели большинство шестикурсников, которым до семнадцати оставалось всего несколько месяцев. Даже за нашим столом слышалось недовольное ворчание.

В этот момент огромные дубовые двери Зала с грохотом распахнулись, и все головы повернулись к входу. В зал вошли они. Сначала — делегация из Шармбатона. Во главе с высокой, величественной женщиной, которую Дамблдор представил как мадам Олимпию Максим, шли девушки в шёлковых лёгких платьях небесно-голубого цвета. Они двигались с такой грацией, что казалось, они не идут, а парят над каменным полом. Их красота и изящество заставили замолчать даже самых ярых спорщиков. Многие парни, особенно с Гриффиндора, смотрели на них, разинув рты.

—Выглядит так, будто они сошли со страниц журнала, а не с корабля— пробормотала Роузи, но в её голосе слышалось скорее восхищение, чем зависть.

Не успел зал оправиться от первого впечатления, как в дверях появилась вторая группа. Делегация Дурмстранга. Они были одеты в тяжёлые багровые мантии, отороченные мехом. Их походка была твёрдой и военизированной. Во главе шёл мужчина с острыми чертами лица и пронзительным взглядом — Игорь Каркаров. Когда Дамблдор представил его, по моей спине пробежал холодок. Я знала это имя, конечно, Каркаров. Бывший Пожиратель смерти. Он получил оправдание, сдав своих сообщников, но отец как-то раз, в редкий момент откровенности, сказал, что змея меняет кожу, но не свою суть. Его взгляд скользнул по нашему столу, по Слизерину, и на его губах на мгновение застыла что-то похожее на усмешку. Да, он был определённо подозрителен.

Ужин прошёл в невероятном возбуждении. Все только и говорили о Турнире, о гостях, о возрасте. Мы с Роузи наблюдали, как гриффиндорцы во главе с Уизли и Грейнджер яростно что-то обсуждают, а Поттер сидел чуть в стороне, с задумчивым видом ковыряя вилкой пирог.

Позже, в нашей спальне в подземельях Слизерина, мы с Роузи наконец смогли поговорить наедине. Я с наслаждением растянулась на своей кровати с зелёным балдахином, в то время как Роузи разбирала чемодан.

—Итак, — начала она, бросая мне шоколадную лягушку, — продолжай. Ты так и не договорила про Уизли. Он что, и правда пытался выбросить фамильные ножи?

—Самые что ни на есть, — кивнула я, разворачивая фольгу. — А Грейнджер продолжала нести свою чушь о правах эльфов. И всё это под бдительным оком самого Поттера, который смотрел на меня, будто я что-то, что он наступил в коридоре.

Роузи села на свою кровать, скрестив ноги. —Знаешь, Джейн, — сказала она, и в её голосе зазвучала игривая нотка, — я начала замечать кое-что интересное.

—И что же?— спросила я, откусывая голову лягушке.

—Ты слишком часто упоминаешь Поттера, — она улыбнулась. — В каждом твоём рассказе о том, как они все тебя бесят, его имя всплывает чаще всех. Может, всё это прикрытие? Может, на самом деле ты влюблена в него?

Я замерла с полным ртом шоколада, чувствуя, как кровь бросается мне в лицо. —Ты что, совсем с ума сошла, Роузи?— выпалила я, швырнув в неё скомканной обёрткой от лягушки, а затем схватив подушку и запустив ей прямо в голову. —Он же Поттер! Полукровка, выскочка и... и... самонадеянный зазнайка!

Роузи, хохоча, поймала подушку. —Просто говорю, что вижу! Протест слишком громкий, леди Блэк! Слишком громкий!

—Ты дура, — заявила я, отворачиваясь к стене, но чувствуя, что уши у меня всё ещё горят. — И больше никогда не неси такой ерунды.

—Как скажешь, — пропела она, но я слышала её довольную ухмылку. — Как скажешь.

Мы погасили свет и устроились поудобнее. Я лежала, глядя в темноту, и слушала, как успокаивается замок. Шёпот Роузи, однако, засел у меня в голове. Это была, конечно же, полная чушь. Абсолютная и безумная чушь. Я ненавидела Гарри Поттера. Ненавидела его самоуверенность, его славу, его друзей и то, как он смотрел на меня, будя во мне всё самое ядовитое.

Но почему-то, прежде чем я погрузилась в сон, мои последние мысли были не о Шармбатоне, не о Дурмстранге и не о Турнире. Они были о зелёных глазах, полных упрямства, и о том, как его имя, произнесённое Роузи, заставило моё сердце сделать странный, непонятный скачок. И это раздражaло меня больше всего на свете.