Глава 20. При свете дня
Я открыла глаза и тут же зажмурилась. Солнце слепило нещадно.
Первое ощущение — тепло. Тяжелая, горячая рука, лежащая на моей талии, придавливала меня к матрасу, словно пресс-папье.
Второе ощущение — боль. Но приятная. Ныли мышцы, о существовании которых я даже не подозревала, губы горели, а кожа саднила в тех местах, где вчера была его щетина.
Я осторожно повернула голову.
Виктор спал.
При свете утра он выглядел... иначе. Моложе. Жесткая складка между бровей разгладилась, губы были слегка приоткрыты. Черные ресницы отбрасывали тень на скулы. Без своей брони из сарказма и идеального костюма он казался почти человеком. Почти.
Я потянулась к тумбочке, где лежал мой телефон. Экран вспыхнул, и у меня внутри всё оборвалось.
07:15.
18 пропущенных от "Мама".
5 сообщений от Кати.
— Черт... — выдохнула я, садясь в постели. Одеяло (черное, шелковое, теперь безнадежно мятое) сползло, обнажая грудь. Но мне было не до стеснения.
Мама. Я не пришла ночевать. Я соврала про библиотеку. Я труп.
Телефон в руке завибрировал — снова мама.
Я судорожно нажала "Ответ", вскакивая с кровати и мечась по комнате в поисках своей одежды.
— Да, мам?
— Анна! — голос мамы звенел от паники. — Ты где?! Я обзвонила все морги! Почему ты не отвечаешь?!
— Мам, прости, прости! — я лихорадочно натягивала джинсы, прыгая на одной ноге. — У меня сел телефон! Я... я осталась у Кати! Мы засиделись над проектом по биохимии, я уснула, и...
— У какой Кати?! Я звонила ей, она не брала трубку!
Я замерла. Черт. Катя, моя верная подруга, видимо, спала мертвым сном и не слышала звонка, тем самым невольно спасая мою легенду (или наоборот).
— Она спала, мам. Мы только проснули. Всё хорошо, честно. Я уже еду в универ.
— Чтобы через полчаса отзвонилась мне с видео! — мама бросила трубку.
Я выдохнула, прижимая телефон к груди. Сердце колотилось как бешеное.
— Врать маме — плохая примета.
Я вздрогнула и обернулась.
Виктор не спал. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и наблюдал за моими метаниями с легкой усмешкой. Одеяло едва прикрывало его бедра.
— Доброе утро, — хрипло произнес он.
— Доброе? — я нервно рассмеялась, натягивая свитер. — Виктор Андреевич, у нас проблемы. Меня ищет мама, через час у меня лекция по гистологии, а я выгляжу так, будто меня...
— Будто тебя всю ночь любил мужчина, — закончил он спокойно. — Так и есть.
Он встал с кровати, абсолютно не стесняясь своей наготы, и прошел к шкафу.
— Успокойся, Соколова. Истерика тебе не к лицу.
Он бросил мне чистое полотенце.
— Иди в душ. Приведи себя в порядок. Я сварю кофе. До универа ехать двадцать минут. Успеем.
В ванной, при ярком свете ламп, масштаб катастрофы стал очевиден.
Волосы были похожи на воронье гнездо. Губы припухли и были пунцовыми. А на шее...
Я оттянула ворот свитера и застонала.
Справа, чуть ниже уха, красовался отчетливый, темный засос.
— Вампир, — прошипела я отражению. — Просто садист.
Я попыталась замазать его тональным кремом, который чудом оказался в сумке, но синяк просвечивал сквозь грим предательским фиолетовым пятном.
Пришлось распустить волосы, чтобы хоть как-то прикрыть это "клеймо собственности".
Когда я вышла на кухню, там уже пахло кофе — дорогим, крепким, горьким.
Виктор стоял у окна, уже одетый в свежую рубашку и брюки. Он пил эспрессо, глядя на город. Идеальный. Собранный. Чужой.
Между тем мужчиной, который стонал подо мной ночью, и этим холодным профессором была пропасть.
— Пей, — он подвинул ко мне чашку. — И поехали.
Мы ехали молча.
В машине играло радио — какие-то новости, пробки, погода. Обыденность давила.
Я смотрела на его руки на руле. Те самые руки.
— Виктор... — начала я тихо.
— Не здесь, — он резко оборвал меня. — Анна, послушай меня внимательно.
Он свернул в переулок, не доезжая до университета двух кварталов, и припарковался.
Повернулся ко мне. Лицо было серьезным, жестким.
— То, что случилось ночью... это случилось. Я не жалею. И, судя по твоим крикам, ты тоже.
Я покраснела, но кивнула.
— Но, — он выделил это слово, — за порогом этой машины мы снова становимся преподавателем и студенткой. Никаких взглядов. Никаких намеков. Никаких записок. Елена Сергеевна не идиотка. Если она что-то заподозрит — мне конец. А тебя исключат. Ты меня поняла?
— Поняла, — тихо сказала я. От его тона стало холодно. Сказка закончилась. — Я для вас снова "Соколова"?
Он посмотрел на меня. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то теплое, почти болезненное. Он протянул руку и поправил прядь моих волос, прикрывая тот самый засос на шее.
— Для всех остальных ты — Соколова, — прошептал он. — А для меня... ты — моя проблема. Самая красивая проблема.
Он наклонился и быстро, жестко поцеловал меня в губы. Поцелуй со вкусом кофе и прощания.
— Иди. И прикрой шею шарфом. Не хочу, чтобы кто-то видел, что ты принадлежишь мне.
Я вышла из машины, чувствуя, как дрожат колени.
Он подождал, пока я сверну за угол, и только потом я услышала рев мотора.
Я шла к университету, кутаясь в воротник свитера. Вокруг спешили студенты, смеялись, обсуждали пары.
А я несла в себе эту огромную, горячую, страшную тайну.
Я вошла в холл, и первое, что увидела — Катю и Свету.
— Аня! — закричала Катя, подбегая ко мне. — Ты живая! Твоя мама оборвала мне телефон! Я наплела ей, что ты в душе! Где ты была?!
Они смотрели на меня с любопытством и тревогой.
Я натянула улыбку — кривую, фальшивую маску, которой научилась у Виктора.
— Учила, — сказала я. — Всю ночь учила химию.
И это была почти правда.
Вот такое утро.
Они заключили пакт: на людях — чужие, внутри — связанные тайной.
И он высадил её за два квартала — конспирация превыше всего.