Глава 8.Физостигмин
— ...Алкалоиды группы тропана, — вещал Виктор Андреевич, прохаживаясь вдоль кафедры. Он говорил без листка, и каждое его слово отлетало от стен. — Атропин. Вызывает расширение зрачков, тахикардию, возбуждение. В средние века женщины закапывали его в глаза, чтобы взгляд казался более... глубоким и манящим. Они хотели быть красивыми. Но часто платили за это безумием.
Я фыркнула. Тихо, почти неслышно.
— Скорее, безумием платим мы, слушая его, — шепнула я Кате, склонившись к ее уху. — Он так рассказывает про яды, будто сам их варит по вечерам вместо чая.
Катя прыснула в кулак, пытаясь сдержать смех. Я тоже улыбнулась, чувствуя маленькое, мстительное удовлетворение от того, что мы шутим над "Великим и Ужасным".
Я подняла глаза, собираясь снова сделать вид, что внимательно конспектирую... и замерла.
Виктор Андреевич молчал.
Он стоял на краю сцены, заложив одну руку в карман брюк, а во второй крутил лазерную указку. И смотрел он не в зал. Он смотрел прямо на меня.
В аудитории повисла мертвая тишина. Сто человек перестали шуршать ручками.
— Я вам не мешаю, Соколова? — его голос прозвучал обманчиво мягко, но микрофон разнес его по всем углам зала, как раскат грома.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Катя рядом вжалась в парту, пытаясь слиться с деревянной поверхностью.
— Нет... — выдавила я.
— Нет? — он иронично приподнял бровь. — А мне показалось, что мой рассказ о механизмах токсического действия вас не впечатляет.
Он медленно спустился с кафедры и пошел вверх по ступенькам, прямо к нашему ряду. С каждым его шагом мое сердце пропускало удар. Зал затаил дыхание. Все головы повернулись в нашу сторону.
Он остановился прямо напротив моего места. Возвышаясь надо мной, как скала.
— Соколовой, видимо, настолько "интересно", — он выделил это слово ядовитым сарказмом, — что она даже не считает нужным слушать. Она уже всё знает. Она постигла дзен биохимии и теперь делится своей мудростью с подругами, пока я тут сотрясаю воздух.
Щеки обожгло стыдом. Я чувствовала на себе сотню взглядов. Кто-то хихикнул на задних рядах.
— Я слушала, Виктор Андреевич, — мой голос дрожал, но я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Вы говорили про атропин.
— Неужели? — он усмехнулся, и эта усмешка была острее скальпеля. — Похвальная кратковременная память. Тогда, раз уж вы так увлечены беседой, может, просветите нас всех?
Он наклонился ко мне, опираясь рукой о спинку впереди стоящего кресла. Опять этот запах — мороз и табак — ударил в ноздри, сбивая с толку.
— Назовите мне антидот, Соколова, — тихо, но жестко произнес он. — Что вы будете вводить пациенту, если он, "для красоты", передозировался атропином и сейчас умирает у вас на руках? Прямо сейчас. Время пошло.
В голове стало пусто. Звенящая пустота.
Антидот... Антидот...
Я знала это. Я читала это вчера. Но под его черным, давящим взглядом все мысли испарились. Я видела только его глаза и насмешливый изгиб губ.
— Я... — я судорожно сглотнула. — Я не...
— Вы не знаете, — закончил он за меня, выпрямляясь. Его интерес ко мне мгновенно погас, сменившись ледяным презрением. — Потому что пока я объяснял механизм конкурентного антагонизма, вы были заняты остроумием.
Он развернулся ко мне спиной, обращаясь ко всему залу:
— Физостигмин, коллеги. Запишите. И запомните: когда вы убьете пациента своим невежеством, ваши шутки на похоронах никого не рассмешат.
Он пошел вниз, к кафедре, чеканя шаг.
— А вы, Соколова, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — останьтесь после лекции. Нам нужно обсудить ваше поведение. И вашу вопиющую некомпетентность.
Я сползла по стулу вниз, мечтая провалиться сквозь землю.
— Трындец, — одними губами прошептала Катя. — Ань, он тебя сожрет.