Глава 6. Один на один
Дверь кафедры была тяжелой, словно отлитой из свинца. Я замерла перед ней, чувствуя, как вспотела ладонь на ручке.
В голове звучал его голос из столовой: «Не занимайте чужое место».
И голос из сна: «Хорошая девочка».
Эти два голоса смешивались в какую-то безумную какофонию.
— Я сдам этот коллоквиум, — прошептала я одними губами. — Я закрою эту чертову тему. А потом пошлю тебя к черту, Волков.
Я толкнула дверь.
В препараторской пахло спиртом, формалином и тем самым морозным одеколоном, от которого у меня теперь сводило желудок.
Виктор Андреевич стоял у окна спиной ко мне. Он что-то смешивал в пробирке, держа её на свет. Белый халат сидел на его широких плечах идеально, ни единой складки.
Он даже не обернулся на скрип двери.
— Вы опоздали на тридцать секунд, Соколова, — его голос был ровным, безэмоциональным. — Пунктуальность — вежливость королей и обязанность врачей. У вас нет ни того, ни другого.
Я сглотнула ком в горле, аккуратно закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Мы остались одни.
— Извините, — выдавила я, проходя к первой парте. — Можно сдавать?
Он медленно поставил пробирку в штатив и наконец повернулся.
Взгляд черных глаз ударил меня, как физическая пощечина. Он скользнул по моему лицу, задержался на плотно сжатых губах, а потом спустился ниже — на руки, судорожно сжимающие край стола.
На мгновение мне показалось, что он знает. Что он видит меня насквозь, видит тот сон, где я ползала перед ним на коленях.
Я залилась краской до корней волос.
Виктор слегка прищурился, заметив мою реакцию, но ничего не сказал. Он подошел к своему столу, сел и открыл журнал группы.
— Садитесь ближе, — приказал он, кивнув на стул, стоящий вплотную к его столу. — Я не собираюсь кричать через весь кабинет.
Я на ватных ногах подошла и села. Теперь нас разделял только край полированного дерева. Я видела каждую черточку на его лице, тень от ресниц, пульсирующую венку на шее...
«Господи, только не смотри на его шею».
— Гетероциклы, — произнес он, не глядя на меня. — Механизм реакции электрофильного замещения в пирроле. Напишите. И объясните, почему атака идет именно во второе положение.
Я выдохнула. Это я знала. Я зубрила это сегодня в два часа ночи.
Я схватила листок и ручку. Формулы вылетали из-под пальцев криво, почерк прыгал, но суть была верной. Я чувствовала на себе его тяжелый взгляд. Он следил за каждым движением моей руки, словно хищник за добычей.
— Вот, — я развернула листок к нему через пару минут. — Пи-электронная плотность смещена...
— Достаточно, — перебил он. Он даже не взглянул на формулы толком. Он смотрел только на меня. — Это вы зазубрили. Похвально. Но понимаете ли вы суть?
Он вдруг встал.
Кабинет сразу стал тесным. Виктор медленно обошел стол и встал прямо надо мной. Я вжалась в спинку стула, чувствуя себя мышью перед удавом.
Он наклонился, упираясь руками в подлокотники моего стула. Запер меня в клетку из своего тела.
Его лицо оказалось опасно близко. Тот самый запах — табак и мороз — накрыл меня с головой, вышибая остатки разума.
— Скажите мне, Анна, — его голос понизился до бархатного полушепота, от которого внутри всё перевернулось. — Что происходит с белками при денатурации?
— Раз... разрушение структуры, — прошептала я. Воздуха не хватало.
— Именно, — он наклонился еще ближе. Его взгляд скользнул по моей шее, точно так же, как во сне. — Структура рушится. Связи рвутся. Система становится хаотичной. Нестабильной.
Он протянул руку. Я дернулась, но не отстранилась.
Его пальцы — сухие, горячие — коснулись моего запястья. Там, где бешено бился пульс.
Это был «медицинский» жест, но от него по венам пошел ток.
— Тахикардия, — констатировал он, глядя мне в глаза с пугающей усмешкой. — Сто двадцать ударов в минуту. Вы больны, Соколова? Или вы меня боитесь?
— Я... я просто волнуюсь, — соврала я.
— Врете, — мягко сказал он. Его большой палец медленно погладил моё запястье, посылая волны дрожи по всему телу. — Вы боитесь не зачета. Вы боитесь меня. И правильно делаете.
Он вдруг резко отпустил мою руку и выпрямился, снова становясь холодным профессором.
— Ладно. Тему вы знаете. На уровне... рефлексов.
Он вернулся к столу, взял ручку и размашисто расписался в моей ведомости.
— "Зачтено", — бросил он, закрывая документ. — Но это минимальный балл, Соколова. Тройка.
— Что?! — я подскочила на месте. Оцепенение спало. — Почему тройка? Я ответила верно!
— Потому что врач должен иметь холодный рассудок, — он посмотрел на меня с ледяным спокойствием. — А вы — сплошной комок нервов. Вы нестабильны. Пока я ставлю вам зачет, чтобы вы не портили мне статистику группы. Но на экзамене пощады не ждите.
Он протянул мне листок. Я выхватила его, чувствуя, как к глазам подступают злые слезы обиды. Для меня, идущей на красный диплом, тройка в рейтинге была пятном.
— Вы просто... Вы специально это делаете! — выпалила я.
— Дверь там, — он равнодушно указал на выход и снова уткнулся в свои бумаги, всем видом показывая, что аудиенция окончена.
Я вылетела из кабинета пулей.
Я получила свой зачет. Я прошла. Но чувствовала себя так, будто проиграла войну. И хуже всего было то, что мое запястье, которого он коснулся, всё еще горело огнем.