Под камерами

Тем временем у пацанов

Воздух в контрольной комнате был густым от смеси адреналина, пота и напряжения. Шесть мониторов, показывающих Сашу с разных ракурсов, отбрасывали нервный синеватый свет на лица парней. Даня нервно теребил в руках раскадровку, по которой уже проступили следы от потных пальцев.

— Слушайте сюда, — его голос звучал хрипло от постоянных команд. — Вы должны выглядеть максимально странно. Никаких слов, никакого контакта глазами. Идите медленно, не спеша. Держите шприцы так, словно хотите его уколоть, но не тыкайтесь сразу. Создайте напряжение.

Один из "санитаров", мужик с бычьей шеей и перевязанными костяшками пальцев, хмурился.
— А если он будет серьезно отбиваться? Реально может получить кто-то.

— Он будет, — уверенно парировал Даня, проводя рукой по взмокшим волосам. — Но ваша задача — не побить его. Ваша задача — сломать психологически. Вы — предвестник. Легкая разминка перед настоящим адом. Главное — не переигрывайте. Будьте пугающими в своей неестественности. Поняли?

Парни переглянулись и кивнули почти синхронно. В их глазах читался странный коктейль из азарта и легкой тревоги. Даниил хлопнул ближайшего по плечу, оставив влажный отпечаток ладони на белом халате.
— Пора. Вперед.

От лица Александра

Холодный пот медленными струйками стекал по позвоночнику, заставляя меня вздрагивать. Я ходил по стерильно-белой комнате, чувствуя, как с каждой минутой нарастает тисками сжимающая грудь тревога. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ноги были напряжены как пружины.

«Чувствую, парни, что-то готовят, — бормотал я в петличку, пытаясь заглушить навязчивый внутренний голос. — Прямо такое, физическое осознание страха...»

Я знал, что подписался на жесть. Я ждал ее, я хотел этого адреналина. Но эта неизвестность, это ожидание в гробовой тишине после предыдущих безумств... оно выматывало сильнее любой драки.

Дверь открылась беззвучно, будто на хорошо смазанных петлях.

В проеме, заливаемые резким светом из коридора, застыли четыре силуэта в белых халатах. Они вошли не спеша, их движения были плавными, неестественными, словно лишенными суставов. В их руках поблескивали шприцы, наполненные какой-то мутной жидкостью. Их лица были пустыми, взгляды стеклянными и устремленными куда-то сквозь меня. Они шли на меня, не ускоряясь, как запрограммированные машины.

— Воу! Воу! — мой голос неожиданно сорвался на визгливую, почти детскую ноту. Инстинктивно я отпрыгнул к дальней стене, ощущая холод шероховатой поверхности через тонкую ткань комбинезона. — У меня туберкулез! Гепатит! Вас предупреждали!

Они не реагировали. Только продолжали свое размеренное шествие, их ступни мягко шлепали по линолеуму. Их молчание было оглушительнее любого крика. Я метался по комнате, как загнанный в угол зверь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перехватывая дыхание. Они шли за мной по пятам, их равномерное, чуть слышное дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину.

— Господа санитары! Отъебитесь! — я пытался кричать, но получался какой-то сдавленный, хриплый шепот. — Я здоровый! Вы думаете, я боюсь уколов?

В ответ один из них издал короткий, беззвучный смешок, лишь слегка вздернув уголок губ. Это было жутко. Они медленно, но неумолимо зажали меня в углу. Белые халаты окружили меня, отрезая все пути к отступлению, заполняя пространство запахом стирального порошка и чего-то медицинского, химического.

— Только не в лицо, — выдохнул я, бессильно закрываясь руками, ощущая, как подмышки становятся мокрыми от пота. — Ладно... давайте, подходите по одному.

И тут из динамика раздался голос Сереги, прозвучавший как божья благодать:
— Выходите, пожалуйста, ребята-врачи. На выход.

Фигуры в белых халатах разом, словно по невидимой команде, развернулись и так же молча, как и вошли, покинули комнату, оставив после себя лишь легкое движение воздуха. Я прислонился к стене, пытаясь перевести дух, ощущая, как все тело дрожит от мощного выброса адреналина. Ладони были влажными, колени подкашивались.

Тем временем у пацанов

— Это была демоверсия, — сказал Дима, не отрывая взгляда от экрана, где Саша пытался отдышаться, опершись о стену. — Сейчас будет настоящая жесть. Прости нас, пожалуйста.

Он перевел взгляд на Даниила. Тот вертел в пальцах обычную канцелярскую булавку, острие которой поблескивало в свете мониторов.
— Одному из них даем эту штуку в другую руку. Кто-то один, когда окружат, кольнет его слегка и выходят. Неглубоко, но чтобы почувствовал. Чтобы понял, что это уже не шутки.

От лица Александра

Едва я успел сделать несколько глотков воздуха, как дверь снова распахнулась. Те же четверо. Тот же безжизненный взгляд. Но теперь в их движениях была какая-то новая, зловещая целеустремленность. Они шли плотнее, скоординированнее.

— Вы че, ребята? — я снова попятился, натыкаясь спиной на койку. — Мы же уже...

На этот раз они действовали быстрее. Меня снова зажали, их тела образовали живой частокол. Я почувствовал резкий, колющий удар в бок. Быстро и точно. Затем второй, когда меня прижали к стене. Боль была острой, но не сильной. Унизительной. Как укус насекомого.

— СТОП! СТОП! СТОП! ВЫ КОЛЬНУЛИ МЕНЯ, НАХ...!

Голос Макса из динамика был ледяным, бесстрастным:
— Если укол уже сделали, можете выходить.

Они исчезли так же быстро, как и появились. Я остался стоять посреди комнаты, касаясь пальцами маленьких точек на боку, где на ткани комбинезона проступили крошечные капельки крови. Сквозь порванную ткань я видел два маленьких красных пятнышка на коже.

— Твою мать... — прошипел я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Что вообще происходит?

Я начал наворачивать круги по комнате, как раненый волк, не находя себе места. Взгляд упал на таймер, цифры которого казались сейчас насмешкой.
— 2 часа прошло... остался 21 час. Если честно, я немножко подустал. Меня выбил из состояния равновесия тот раунд с дамами... и вот это.

В окошко «доставки» мне просунули шоколадку. Я взял ее дрожащими руками, разорвал обертку и отломил кусок, но есть не мог — ком стоял в горле.
— Я вот думаю, через эту доставку мне что-нибудь в рожу зальют или еще что-нибудь...

Наступила тишина. Та самая, давящая скукота, которой я боялся больше всего. Я плюхнулся на койку, глядя на таймер: 21:36:15. Цифры медленно, неумолимо менялись.
— Это, конечно, интересный эксперимент над собой... Это только начало, а у меня уже какая-то слабость. Голова кружится.

Я говорил в камеру, но слова повисали в воздухе, не находя отклика. Я был абсолютно один в этой стерильной белой коробке.

---

Таймер показывал 19:36:27. Я сидел на голых пружинах койки, без матраса, и тупо смотрел перед собой. В ушах, несмотря на наступившую тишину, все еще стоял оглушительный гул, отдававшийся в висках. Так как до этого почти час из колонок звучало пение соловья вперемежку со звуком дрели. Плюсом ко всему они затаскивали ко мне барабаны и во всю на нем играли. Я механически сгребал в кучу обрывки фломастеров и куски пенопласта, но руки дрожали так, что я не мог даже удержать веник, который стал моим единственным спутником.

И тут, словно из кошмарного сна, в комнате почти на всю громкость заиграла дурацкая, наигранно-веселая песня про маленьких утят. Дверь скрипнула, и в проеме появилась... женщина. Очень низкого роста, карлик, одетая в нелепую, цветастую накидку с капюшоном, украшенным петушиным гребнем. Ее лицо было густо накрашено, а глаза смотрели с преувеличенной игривостью.

Сказать, что я охренел, — ничего не сказать. Мой мозг, уже перегруженный болью, холодом и напряжением, отказывался обрабатывать эту новую реальность. Она вошла, ее маленькие ножки семенили по полу, и она начала пританцовывать под музыку, делая мне знаки приблизиться, маня пальцем с длинным ногтем.

Было неловко, дико и сюрреалистично. На какую-то долю секунды абсурдность ситуации отвлекла меня от внутренней боли. Я, как заведенный, поднялся и сделал несколько неуверенных па под дурацкую мелодию, чувствуя себя полным идиотом. Это было чистое, животное подчинение абсурду.

Но музыка резко сменилась. Теперь заиграла низкая, чувственная, стриптиз-клубная композиция с тяжелым битом. И выражение лица женщины-карлика изменилось. Игривость сменилась наглым, хищным выражением. Она медленно, с обещанием в глазах, стала расстегивать свою накидку, движения ее рук стали плавными, соблазняющими.

— Нет. Нет. Нет. Нет. Нет, — забормотал я, отступая, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Инстинкт самосохранения, задавленный ранее, снова проснулся. Я побежал к противоположной стене, уткнувшись в нее лицом, чувствуя шершавую штукатурку на лбу. Я не мог смотреть.
— Я тебя щас накажу! — пропищал сзади настойчивый, визгливый голос.

Я бегал по комнате, как загнанная мышь, а она, смеясь хриплым смехом, преследовала меня, продолжая раздеваться, ее тень отбрасывалась на стены, становясь огромной и уродливой. Это был самый жуткий и унизительный момент за все время. Не из-за самой женщины, а из-тотальной потери контроля и своего достоинства.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, раздался голос Макса:
— Ладно, можно одеваться. Спасибо.

Девушка-карлик на мгновение застыла, потом с театральным вздохом накинула одежду и, послав мне воздушный поцелуй, вышла, оставив после себя шлейг дешевых духов. Я прислонился к стене, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы стыда и бессилия. Я вытер их тыльной стороной ладони, оставив на коже грязные разводы.

— Тем временем прошло 5 часов, — прошептал я в камеру, голос срывался. — Я опять прошу прощения перед Яной. За это... за все это.

Тем временем у пацанов

— Ну и? — Дима скептически хмыкнул, откинувшись на спинку кресла и глядя на экран, где Саша медленно сползал по стене на пол. — Карлик его не сломал. Он просто устал. Физически.

— Он не устал, он в отчаянии, — поправил его Макс, пристально вглядываясь в изображение. — Посмотри на его глаза. В них пустота. Он не понимает, за что ему все это.

— Пустота — это тоже результат, — вступил Никита, только что вернувшийся в контрольную с двумя банками энергетика. — Но ее недостаточно. Нужен полный разрыв шаблона. Нужно, чтобы он перестал понимать, что реально, а что — нет. Чтобы стерлась грань.

— Предлагаю следующее, — сказал Даня, потирая переносицу. — Сейчас зайдет Никита, порвет на нем футболку, якобы для драки, а потом... мы закинем его в туалет и принесем змей. Настоящих.

— Змей? — переспросил Серега, поднимая бровь. — Ты уверен? Он их панически боится, еще с детства.

— Именно поэтому, — хитро улыбнулся Даня, и в его глазах вспыхнул азарт. — Мы должны ударить по последнему рубежу. По самому глубокому инстинкту самосохранения. После этого он либо сломается окончательно, либо... либо поймет что-то.

От лица Александра

Я начал убираться, пытаясь хоть как-то вернуть себе ощущение контроля, отвлечься от кома в горле. Веник в моих руках все еще дрожал, оставляя на мокром полу неровные следы. Дверь открылась, и вошел Никита. На его лице была наигранная невинность.

— Ты сразу с веником на меня? — он попытался пошутить, но шутка прозвучала плоской, вымученной.

— Ты бы знал, че тут было, — ответил я сиплым голосом и, по старой дружеской привычке, пожал ему протянутую руку. Его ладонь была теплой и сухой, и это прикосновение на секунду показалось спасительным якорем в этом безумии.

Я повернулся к нему спиной, чтобы продолжить уборку, и начал что-то бессмысленно напевать, пытаясь успокоить разрывающиеся нервы. И в этот момент Никита сзади набросился на меня. Не с целью повалить, а с четкой, отрепетированной задачей — порвать одежду. Он схватил мою и без того рваную футболку и с силой, с глухим звуком рвущейся ткани, дернул. Материал разошлась по шву от горловины до низа.

Я взревел от ярости и бессилия, ощущая прилив крови к лицу, и начал охаживать его веником, пока он с притворным хохотом не выбежал из комнаты, прикрывая голову руками.

— Так, ладно, — тяжело дыша, опершись руками о колени, я посмотрел на таймер, цифры плыли перед глазами. — Тем временем осталось 18 часов 31 минута. Боже...

Покой был недолгим. В комнату снова вошли. На этот раз — все пацаны, кроме Кости. В руках у них были мотки широкого скотча, поблескивающего в свете софитов.

— Ну шо, ты лысый, плаки-плаки? — начал Дима, который зашел первым, его глаза блестели от возбуждения.

Я сразу понял — намечается жопа. Настоящая.
— Давайте, нах! — прорычал я, поднимая веник, как древко копья, ощущая, как адреналин снова заливает тело.

— Я, короче, когда зашел к тебе, охуел, — начал говорить Никита, пытаясь отвлечь, жестикулируя руками. — У тебя глаза просто бешеные. Как у загнанного зверя.

— Расскажи Никитосу, че вообще было, он просто приехал, ниче не знает, — подхватил Серега, медленно разматывая скотч с шипящим звуком.

Я вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах, и, все еще держа веник наготове, начал им рассказывать про девушку-карлика, про ее танец, про этот кошмар... Я не успел договорить, как Никита резко, почти небрежно, плеснул на меня из небольшой темной бутылочки. Резкий, тошнотворный, химический запах пердежного спрея ударил в нос, перехватывая дыхание. Они все с громким, неестественным хохотом выбежали, хлопнув дверью, а я остался стоять в центре комнаты, вся одежда, волосы, кожа — все было пропитано этой едкой, липкой вонью. Она въедалась в носоглотку, вызывая рвотные позывы.

— Да, ребят, эти дебилы облили меня пердежным спреем, — сдавленно, пытаясь не дышать, сказал я в камеру, чувствуя, как слезятся глаза. — Но ничего... Я им... — я поднес руку к лицу, пытаясь смахнуть слезу, и случайно вдохнул запах с ладони. — Бля... я так и знал, нельзя им верить! Ааааа!

Я в ярости швырнул в стену пустую баночку от спрея. Пластик треснул, осколки отлетели в разные стороны.

Тем временем у пацанов

— Пацаны, скидываемся на ведро! На еще одно! — предложил Даня, доставая из кошелька смятые купюры.
— Он щас очень злой. Он близок к тому, чтобы выйти. Надо щас все догнать, — подхватил Никита, потирая руки с таким видом, будто собирался на важные переговоры.
— Пошли, пошли! — начал подгонять остальных Серега, уже направляясь к двери. — Пока он не остыл.

Игра в «камень-ножницы-бумага» определила, что выливать ведро будет Серега. Он зашел в комнату к Саше, который сидел на стуле, сгорбившись, уставившись в одну точку на залитом водой полу, и, кажется, ничего уже не замечая вокруг.

— Эй, приятель! — крикнул Серега и с размаху вылил ведро ледяной, пахнущей хлоркой воды прямо на Сашу.

Тот даже не пошелохнулся, не вздрогнул. Вода окатила его с головы до ног, сбивая волосы на лоб, стекая ручейками по лицу и шее. Он просто сидел, глядя в пустоту, словно его души не было в теле.

— Какой уговор? — с наигранным, преувеличенным непониманием спросил Макс, глядя в монитор, его брови поползли вверх.
— Мы должны были ему еды дать, — смущенно, понизив голос, ответил Серега, выходя из комнаты и оставляя за собой мокрый след.
— Так мы ж дали! — фальшиво возмутился Никита, имея в виду выбитую из рук Саши полчаса назад ссобойку.

От лица Александра

— Впрочем, я так и знал, что так произойдет, — пробормотал я, и меня снова, с новой силой затрясло от холода, зубы застучали, как в лихорадке. — Пацаны, вот скажу одно. Заранее извини, но на ком-то вымещу свою злость. На ком-то из вас.

— На Яне? — ехидно, растягивая слова, уточнил Серега из динамика.

Ледяной штык пронзил мне грудь, сжав сердце.
— Нет. На ком-то из вас, — ответил я с такой ледяной, тихой ненавистью, что, кажется, сам Серега на другом конце провода почувствовал это и на секунду замолчал.

Я сидел на стуле, сжимая веник так, что пальцы белели, и смотрел в одну точку на полу, где вода медленно стекала в щель между плитками. Дверь постоянно открывалась и закрывалась с глухими ударами. Даня, как заведенный, выкрикивал свою дурацкую, однообразную фразу: «Хей, друг!». Потом в меня снова вылили ведро воды, потом еще одно, уже без всяких слов. Я сидел, не двигаясь, превращаясь в ледяную статую. Меня трясло так, что ноги выбивали судорожную дробь по мокрому, холодному полу. Злость, густая и черная, накрыла меня с головой, но она была бессильной, обращенной внутрь, разъедающей душу. Я ненавидел себя за то, что доверился. За свою глупую веру в то, что все это просто игра.

И тут в комнату вошел новый человек. Не пацан. Незнакомый мужчина лет пятидесяти, в идеально сидящем дорогом костюме, с кожаным дипломатом в руке. Он выглядел так, словно ошибся дверью и попал с серьезной бизнес-презентации в сумасшедший дом. Его взгляд был спокойным, оценивающим.

— Здравствуйте, Александр. Меня зовут Виктор, — он вежливо, почти по-докторски улыбнулся и протянул руку.

Я с веником в руках, мокрый, вонючий, с разорванной футболкой, с трудом поднялся, чувствуя, как промокшая одежда тяжело свисает с меня.
— Очень приятно, — пробормотал я и пожал его руку.

— Я опытный сексолог, — представился он, присаживаясь на единственный сухой стул, который я ему предложил, с изящным движением поправляя брюки в районе колен. — Как вы думаете, чем занимаются наши профессионалы?

Я стоял перед ним с веником, как слуга перед господином, и пытался хоть как-то убрать лужу вокруг, сгребая воду в угол.
— Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь, — сказал он, указывая на койку изящным жестом. — Я смотрю, у вас тут правда мокро. Знаете, будто вы тут делали кому-то... — он сделал многозначительную паузу, — знаете, что это такое?

— Да, — коротко, хрипло ответил я, чувствуя, как нарастает новая, сюрреалистичная волна абсурда, грозящая снести последние остатки рассудка.

Последовала серия вопросов 18+, настолько нелепых, неуместных и откровенно бредовых, что я начал угорать. Сначала тихо, потом все громче. Истерический, нервный, надрывный смех рвался из меня, сотрясая все тело. Я уже ничего не понимал, не осознавал, где я и что происходит.

— ...Ваших друзей, если я правильно понял, не устраивают ваши 8 сантиметров, — с полной, непоколебимой серьезностью заявил он, глядя на меня через воображаемые очки.

Тут я приахуел знатно. Мозг на секунду отказался обрабатывать информацию.
— Любите ли вы, может быть, п...аниме? — продолжил он своим ровным, лекторским голосом.

Я захохотал в открытую, уже почти не контролируя себя, слезы смеха и отчаяния текли по моему лицу, смешиваясь с грязной водой.
— Ахахахахаха, да, да! — выкрикнул я, давясь собственным смехом.
— Смотрите частенько? Ну, это неудивительно, — констатировал он, кивая с видом понимающего специалиста.
— Видно считывается, да? — сквозь смех, с истерической ноткой, спросил я. — Образ такой. Веник, мокрый пол...
— Безусловно, — кивнул он. — Вот просто я вам на прямую скажу...
— Давайте я вам прямо скажу, — перебил я его, решив пойти ва-банк в этом безумии. — Я девственник.

Сексолог даже не моргнул, его лицо оставалось невозмутимым полотном.
— Вот так. А вы девственник с двух сторон или все-таки в какую-то сторону поимели?

Я снова заржал, уже почти теряя связь с реальностью, держась за стену, чтобы не упасть. Мужчина плавно встал, отряхнул несуществующую пылинку с рукава.
— Я к вам скорее всего еще приду. Есть над чем поработать.
— Ох, бля, — выдохнул я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Мы снова пожали руки — этот ритуал казался теперь священным в моем личном аду — и он ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма, который смешался с запахом пердежа и хлорки. Я остался сидеть на стуле, сжимая веник, в полном, абсолютном афиге. Ведра холодной воды летели одна за одной. Мир окончательно перестал подчиняться каким-либо законам логики и здравого смысла.

---

Именно в этот момент, когда я был морально полностью разбит, опустошен и находился на грани, дверь снова открылась. Вошла Алина, девушка из команды, с мобильным телефоном в руке. Ее лицо было бледным, она избегала смотреть мне в глаза.

— Сань, — ее голос прозвучал неестественно громко и натянуто. — Мне Яна дала телефон. Чтобы я узнала, как у тебя дела. Как ты там?

Я с трудом поднял голову. Смотреть было больно, веки казались свинцовыми.
— Нормально все, — выдавил я, сжимая зубы, чтобы они не стучали, выдавая мою дрожь.

— Сильно издеваются? — в ее голосе сквозила неумелая забота.

— Достаточно, — ответил я коротко, экономя силы. Каждое слово давалось с трудом, как будто я поднимал гирю.

— Блин, понятно... — она сделала паузу, и эта пауза показалась мне зловещей, полной невысказанного ужаса. — Просто тут компьютерный мастер пришел, сказал, что нужно починить твой айпад. Сказал, что ты об этом знаешь.

Мое сердце, казалось, замерло, а потом ушло в пятки. Холод внутри, от которого я трясся, стал абсолютным, пронизывающим каждую клеточку.
— Здравствуйте, — в трубке послышался знакомый, сладковатый, спокойный голос. Это был Костя.
— Здравствуйте, у вас вирусы там. Очень серьезные.

— Саш, он сказал, что ты в курсе! — снова, затараторила Яна, и в ее голосе я услышал неподдельный страх.

Внутри у меня что-то оборвалось. Тот лед, что сковал меня, с громким треском разлетелся на тысячи осколков, и из всех трещин хлынула лава слепой, бессильной, всепоглощающей ярости.
— Я просил никого не пускать, — сказал я тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар хлыста.— Ты меня предала.

— Саш, я... — она начала что-то лепетать, оправдываться, но я уже не слушал.

Я стоял, тяжело и прерывисто дыша, глядя на осколки, в которых отражалось мое искаженное лицо. Вся дрожь куда-то ушла, ее сменила свинцовая, давящая тяжесть. Это была не просто игра. Это был фундамент, та последняя черта, которую я провел, и в ней только что появилась огромная, зияющая трещина. И имя этой трещины было — доверие.

И тут, словно насмехаясь, на огромном телевизоре, вмонтированном в стену, появился кружок Telegram. Шел видеозвонок.

Я медленно, как автомат, повернулся. На экране было лицо Кости. Он сидел... за МОИМ рабочим столом. В МОЕЙ квартире. На заднем плане я узнавал свои книги, свой монитор, свой стул.
— Привет, Сань, — он улыбался своей самой дружелюбной, обезоруживающей улыбкой, той самой, что всегда располагала к себе. — Вчера вечером ты попросил меня придумать что-нибудь, чтобы ты вышел из комнаты. И я тебя спросил, насколько на жесть ты готов. Ты сказал — «в целом готов». Ну, в общем, я...

В кадр резко втянули Яну.. Она смотрела в камеру с таким немым ужасом и раскаянием, что у меня снова, уже в который раз, сжалось сердце.
— Саша, он меня заставил... — ее голос сорвался на шепот, полный слез. — Я не хотела...

— Стоп-э, молчать! — резко, почти грубо оборвал ее Костя, отодвигая ее от камеры, как назойливую муху. Его лицо снова стало деловым и сосредоточенным.
— Я взял у Яны твой айпад. И так как я приличный человек, я заклеил переписки скотчем. То есть я не буду их видеть. Но я хочу от твоего имени написать папочке знаменитостей,Диме Масленникову, максимально кринжовые, унизительные сообщения. Чтобы тете было стыдно до конца твоих дней. Начнем с него. Если ты не выйдешь со мной на связь в течение пяти минут, я сам буду решать, кому писать и что писать. А если выйдешь — сделаем тебе облегченную версию. Выбор за тобой, брат.

Экран погас, оставив после себя темноту и оглушительную тишину, в которой стучало мое сердце.

Я не помнил, как оказался на коленях. В ушах стоял оглушительный гул, как после взрыва. Дверь в мою комнату снова начала хлопать с монотонным, доводящим до безумия стуком. Даня выкрикивал свои издевательские, однообразные фразы. Но это было уже неважно. Совсем. Абсолютно.

«Я просил... всего одну вещь... Никому не открывать. Спрятать машину. Это же так просто... Это было единственное, о чем я попросил...»

На телек снова вывели фото моей тачки, стоящей в гараже. Голос Никиты прозвучал издевательски-сочувственно, притворно-грустным:
— Не узнаешь, чья это машина, Сань? Если ты сейчас не выйдешь... нам ехать до нее полчаса... подумай. Можем и не доехать, аварии случаются.

Я медленно, очень медленно поднялся с колен. Вся злость, вся ярость, вся боль, все эмоции ушли, оставив после себя ледяную, безразличную пустоту. Я был словно выжженный изнутри сосуд.

— Делайте что хотите, — мой голос был плоским, монотонным, без единой эмоции, как у робота. — У меня уже самое худшее случилось. Я доверился самому близкому человеку, а она... не сдержала слово. Самое важное я уже потерял. Доверие. Остальное — просто пыль.

Я снова сел на стул, не обращая внимания на лужу вокруг. Меня снова начало трясти, но теперь это была не просто дрожь от холода. Это была нервная, глубокая дрожь человека, которого предали. Я смотрел в белую, пустую стену перед собой, не видя ничего. Весь мир сузился до размеров этой проклятой белой комнаты и до тупой, ноющей боли в груди, на месте где когда-то было сердце.

Тем временем у пацанов

На площадке оцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом оборудования. Все пятеро смотрели на главный экран, где Саша сидел, сгорбившись, с абсолютно пустым, отрешенным взглядом. Он не двигался, не моргал, просто существовал.

— Ну что, — тихо, почти шепотом, произнес Серега, ломая тишину. — Срыв съемок и по домам? Игра окончена?

— Посмотрите на него, — прошептал Даня, подойдя ближе к монитору, его лицо отражалось в стекле. — Он трясется. Постоянно. Я не понимаю, от чего... от холода или от эмоций? Посмотрите, какой он... Он сломан. По-настоящему.

На экране Саша медленно поднял голову и посмотрел прямо в камеру, в объектив, за которым они сидели. Его глаза были стеклянными, мутными, в них не было ни злости, ни страха, лишь бесконечная усталость и пустота.
— Я весь мокрый, — его голос был тихим и хриплым. — Абсолютно насквозь. Мне очень холодно. Меня трясет безумно. И, кажется, мне уже все равно.

— Выходи, у нас тут тепло! — крикнул Никита в микрофон, но в его голосе уже не было прежнего задора, лишь какая-то вымученная, неуверенная настойчивость.

— Да иди нахуй, тебя никто не спрашивал, — последовала мгновенная, плоская, почти машинная реакция. В его голосе не было ни злости, ни раздражения. Было лишь полное, тотальное, всепоглощающее безразличие. Как будто он говорил с пустотой.

Макс обвел взглядом остальных. Его лицо было серьезным, почти мрачным. Он провел рукой по лицу.
— Все. Щас надо с ним поговорить. По-человечески. И чтобы он вышел. Не мучиться уже. Это уже не смешно.
— Он сейчас на такой кондиции, что ему похуй, — предположил Никита, разводя руками. — Он в прострации.
— Мне кажется, он реально скоро выйдет, — покачал головой Макс. — Или сломается окончательно. Насовсем. И мы этого уже не исправим.

Они понимали, что пересекли какую-то невидимую грань. Игра закончилась. Началось что-то другое, темное и неконтролируемое. Они добились своего — сломали его. Но их победа не принесла им радости, лишь тяжелый, давящий груз на душе.

От лица Александра

— Если подытожить, — монотонно, словно зачитывая сводку погоды, говорил я в камеру, — у меня все сырое. Я хочу есть. У меня негде спать. И, кажется, мне уже нечего терять.

Я не видел смысла продолжать. Костя, мой друг, ради хайпа, ради громкого ролика, вошел в мой дом, обманув, сломав мою девушку. А Яна... Яна меня подвела. Она не смогла защитить наше общее пространство, наше убежище. Наше доверие, которое было для меня важнее любых съемок.

Внезапно дверь распахнулась, и Серега, крикнув свою коронную, уже до тошноты надоевшую фразу «Эй, приятель!», вылил на меня очередное ведро ледяной, пахнущей железом воды. Я даже не пошелохнулся, не моргнул. Вода окатила лицо, стекая за воротник, по спине. Мне было все равно. Абсолютно.

На телевизоре снова появился кружок Telegram, настойчиво мигая.
— Что пишем, Сань? — весело, но как-то натянуто спросил Костя. — Выйдешь или я напишу в твой ТГ-канал что-то от твоего имени? Какой-нибудь совсем уж треш?

Я медленно перевел взгляд на экран, на его улыбающееся лицо.
— Делай что хочешь, — сказал я тихо, но так, чтобы он наверняка услышал. — Мне уже похуй. Совсем.

В этот момент Никита, стоя в дверях, с размаху швырнул в комнату открытую банку вонючих, залитых маслом шпрот. Она ударилась о стену с глухим стуком, и комната мгновенно, в одну секунду, наполнилась тошнотворным, сладковато-протухшим запахом рыбы, который смешался с запахом пердежа, хлорки и пота.

Я даже не повернул головы, не сморщился. Я сидел, облокотившись на холодную стену, и смотрел в пустоту, в никуда. Руки онемели от холода и долгого неподвижного сидения. Я с трудом поднес одну из них к камере, пальцы плохо слушались, были белыми и сморщенными от воды.

— Не знаю, видно ли на камере, насколько у меня онемели руки... — прошептал я. — Но, кажется, это уже неважно.

Потом я опустил голову на колени, закрыв глаза. Я был разбит. Не физически — тело еще могло терпеть. Душевно. Окончательно и бесповоротно.

— Не знаю, что они должны сделать, чтобы выбить... но как бы это уже невозможно. У меня уже никаких чувств нет. Я попросил Яну отвезти машину и никому не открывать. Никому не отвечать. Собственно... это во мне убило все эмоции. Мне абсолютно плевать, что будет происходить дальше. Пусть хоть мир перевернется.

Голос Дани из динамика прозвучал ехидно, но в его интонации проскальзывала неуверенность:
— Кого это чувствовать себя преданным? Неприятно, да?

— Видимо, мои слова ничего не значат, — продолжил я, игнорируя его колкость, говоря в пространство. — Сделано это в рамках ролика или нет... неважно. Это была моя просьба. Единственная. И ее не услышали.

— Что ты чувствуешь? — снова, уже настойчивее, ехидничал Даня, пытаясь вывести меня из ступора.

Я медленно поднял голову и посмотрел прямо в ту камеру, за которой, как я точно знал, сидел он. Мой взгляд был пустым и тяжелым.
— Заткни ебало свое. Не с тобой разговариваю.

В его тоне, в наступившей за этим паузе, вдруг послышалась растерянность  Я начал шепотом говорить в камеру и начал
— Я уверен что Яна меня не предавала. Я уверен все что делает Костя это блеф.
Пока я это говорил зашел Макс и  предложил
— Мы готовы выключить твою петличку и колонку. Мы уедем ты поболтаешь и мы через 15 минут вернемся окей?
— Ваши слова нихрена не стоят
ответил я друзьям но Макс продолжил
— Сань я клянусь они все выключат и даю свое мужское слово и они уйдут никто не будет слушать. Я свое слово не нарушал
— Все колонка выключается
Проговорил Дима
Я поверил и начал разговаривать
— У нас уже глубокая ночь вроде как мне дали слово. Хочу сказать одно чуть чуть были пройдены актерские курсы . Я не верю что Яна вот так вот взяла и нарушила свое обещание. Я думаю что Костя когда зашел ко мне в квартиру поклялся что он нечего плохо не сделает...

От лица Кости
— Привет всем, — Костя снова был в кадре, теперь он сидел на диване в квартире Саши, на фоне знакомых мне полок и картин. — У вас, наверное, возникает вопрос, почему Яна «предала» Саню? — он сделал воздушные, ироничные кавычки пальцами. — Я весь вечер, буквально несколько часов, мозги ей промывал. Говорил, что Саня этого хочет, что Саня меня просил, что я, в отличие от СВОИХ, не буду разфигачивать квартиру, что я реально приеду с нормальными, адекватными намерениями — просто починить технику. Сейчас по лицу Яны видно, что она немного жалеет, что не выдержала напора. Но если что, реально вам надо понимать: Саня вечером нас просил придумать что-то, чтобы он вышел из комнаты. Что-то жесткое и стремное. Что-то, что сломает его. То есть мы постарались для друга. Мы выполнили его же просьбу. Поэтому не надо кого-то ненавидеть в комментариях и т.д. Я самого себя в ТГ переименовал в «Дима Масленников» и сам себе написал. Это все был спектакль. Тут дали слово Яне.

Камера дрогнула и перевелась на Яну. Она сидела на краю того же дивана, вцепившись пальцами в его обивку.она обнимала себя за плечи, как бы пытаясь согреться.
— Я... я пустила Костю только ради добрых намерений,
— Мы никаких плохих дел не делаем...
Проговорила девушка держа натянутую улыбку...
(Продолжение следует...)