Кто украл моё убийство?

Гермиона вошла в столовую «Норы», когда вся семья уже была в сборе. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым — он был пропитан густым, приторно-сладким ароматом свежей выпечки. Молли сдержала обещание. В самом центре стола, на огромном фаянсовом блюде, возвышалась гора пышных булочек. Малиновый джем, яркий и глянцевый, словно капли свежей крови, аппетитно поблескивал в теплом свете ламп.

— А вот и наша труженица! — Артур Уизли приветливо взмахнул рукой, указывая на свободное место.

Рон уже сидел по правую руку от отца. Завидев жену, он поднял голову и улыбнулся своей привычной, немного ленивой улыбкой. В его глазах не было ни тени подозрения, лишь непоколебимое спокойствие человека, абсолютно уверенного в незыблемости своего маленького, уютного мира.

— Ты как раз вовремя, — сказал он, заботливо пододвигая ей стул. — Мама только что достала их из печи. Твои любимые.

— Спасибо, — тихо отозвалась Гермиона, опускаясь на место.

Она невольно коснулась мочек ушей. Жемчужины оставались холодными и неподвижными. Ни тепла, ни вибрации — артефакт хранил молчание. И в этой тишине Гермиона с ужасом поймала себя на мысли: ей хотелось, чтобы он заговорил. Ей хотелось, чтобы таинственный собеседник вернул её прямо сейчас, вырвал из этой пасторальной идиллии. Что угодно, лишь бы не находиться в эпицентре самого большого фарса в её жизни. Здесь, в её «счастливой» семье.

Молли, сияя от материнской гордости, поставила перед ней тарелку.

— Ешь, дорогая. А то на тебя смотреть больно — совсем исхудала в своей лаборатории. Только глаза остались!

Гермиона взяла булочку, ощущая ладонями её живое, мягкое тепло. Но стоило ей поднести её к губам, как она поймала на себе внимательный, изучающий взгляд Артура. Он не притронулся к еде, разглядывая невестку поверх очков-половинок.

— Гермиона, милая, — подал голос мистер Уизли. — Какие на тебе любопытные серьги. Редко увидишь такую... чистую, филигранную работу. Это что-то из магловских новинок? Знаешь, я на днях видел в Лондоне нечто похожее, они называют это «би-жу-те-ри-ей»... Но там металл совсем другой, дешевый. А у тебя — такой глубокий, благородный цвет.

Сердце Гермионы пропустило удар. Не только потому, что подарок был замечен, но и потому, что Артур произнес это слово — «би-жу-те-рия» — по слогам, в точности так же, как совсем недавно это сделал её тайный визави. Она заставила себя кокетливо поправить локон, на мгновение скрывая украшение.

— О, это подарок мамы, — голос прозвучал на удивление непринужденно. — Она прислала их на прошлой неделе из Сиднея. Нашла в каком-то маленьком антикварном магазине. Определённо, просто старая магловская работа, ничего особенного.

— В Сиднее? — Артур понимающе закивал, возвращаясь к чаю. — О, австралийские мастера часто используют необычные сплавы. Выглядят очень достойно, почти как настоящая платина.

— Тебе идет, — коротко бросил Рон, уже вовсю расправляясь с рагу.

Он мельком взглянул на жемчуг, но в его глазах не отразилось ни восхищения, ни сомнения — лишь привычное, автоматическое одобрение её внешности.

— Главное, что они не мешают тебе работать, — добавил он с набитым ртом.

Ужин шел своим чередом. Рон увлеченно рассказывал о делах в Министерстве, жалуясь на Кингсли, который завалил их отдел бумажной волокитой.

— ...и вот сижу я, заполняю эти бесконечные бланки по порталам, — Рон хохотнул, потянувшись за добавкой. — Такая скука, честное слово. Хорошо хоть Гарри зашел, мы с ним пропустили по стаканчику в «Дырявом котле», пока ждали, когда туман в центре рассеется...

Гермиона замерла. Рука с зажатой в ней булочкой медленно опустилась на стол.

— В «Дырявом котле»? — переспросила она, глядя мужу прямо в глаза. — Но Рон, ты же утром писал, что не выйдешь из Министерства до позднего вечера из-за срочной министерской проверки.

Рон на секунду запнулся. Его вилка зависла в воздухе. Он быстро моргнул, и его лицо тут же приняло самое обычное, чуть недоуменное выражение.

— А? Да, я имел в виду... Гарри предложил зайти в «Котел» уже после всего. Ну, знаешь, день был долгим, нервным. Нас же не выпускали из-за протокола, вот мы и решили... расслабиться.

Он снова принялся за еду, как ни в чем не бывало, но Гермиона почувствовала, как внутри нее что-то болезненно сжалось. Рон лгал. Неумело, по привычке, лениво — так лгут людям, чье доверие считается чем-то вечным и само собой разумеющимся.

— Понятно, — тихо произнесла она, глядя, как алый джем медленно стекает по краю тарелки, напоминая след от раны.

Она сидела в кругу семьи, окруженная теплом и уютом домашнего очага, но всё, о чем она могла думать — это о бесконечном потоке лжи. Кажется, ложь стала единственным языком, на котором теперь говорили в этом доме.

— Я, пожалуй, пойду, — Гермиона резко поднялась, не в силах больше выносить эту удушающую атмосферу счастья. — Мне нужно закончить расчеты.

— Опять? — Рон разочарованно вздохнул, не отрываясь от тарелки. — Ну иди, трудяга. Я согрею твою половину постели.

Она вышла из столовой, и в ту же секунду жемчуг в её ушах стал теплым. Она почти бежала в свою лабораторию — к единственному созданию, которое сегодня говорило с ней честно. Даже если эта честность была смертельно опасной.

Вернувшись в свою обитель, Гермиона не зажигала свет. Лишь синеватое пламя в одной из банок отбрасывало длинные, кривые тени на стеллажи с фолиантами. Она кинулась к столу, едва не сбив флакон с чернилами. Пергамент уже светился, ожидая её. Строки проступали медленно, словно выжженные на коже:

«Чёрт, как ты выносишь этих людей? Мне хватило минуты, чтобы увидеть, как ты несчастна. Как ты давишься этой сладкой дрянью, лишь бы не закричать. Взял на себя смелость вырвать тебя с этого унылого собрания, пока ты не задохнулась от их притворной заботы. Ты поэтому ничего не ешь, Гермиона? Тебе физически тошно делить с ними воздух?»

— Увидеть? Он был здесь? — её шепот утонул в тишине подвала. Осознание обожгло холодом: — Анимаг.

Дрожащими пальцами она схватила перо. Кончик царапал бумагу, брызгая чернилами:

«Как же я не поняла сразу? Анимаг! И часто ты за мной подглядываешь? Прячешься в углах, как трусливое насекомое? У меня уже был один "знакомый" анимаг, и я заперла эту суку в банке. Не надейся на другой финал».

Пауза затянулась. Гермиона видела, как по пергаменту пробежала рябь:

«Гермиона, дорогая, мне вновь пришлось сделать перерыв, чтобы справиться с приступом хохота. Эта мразь Скитер должна была быть раздавлена твоим каблуком, а не помилована. Да, ты права. Я — анимаг. Но не ровняй меня с грязным жуком. Я давно за тобой слежу. Больше всего мне нравилось наблюдать за тобой, пока ты спишь... видеть, как даже во сне ты хмуришься, пытаясь убежать от своей реальности.

Но знаешь, что доставляет мне истинное удовольствие? Смотреть, как ты каждый день играешь роль образцовой жены. Ты ведь великая актриса, Грейнджер. Ты так мастерски изображаешь счастье, что порой сама веришь в этот дешёвый спектакль. Но я вижу, как дрожат твои руки, когда он прикасается к тебе».

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Каждое слово было как удар по лицу.

«Если я сейчас скажу что-то лишнее, это плохо для меня закончится, да?» — вывела она, едва видя строчки из-за застилающих глаза слез.

Ответ был ледяным:

«Да. Для твоего хрупкого мира — это будет конец».

Она замерла. Гнев, копившийся годами под маской «золотой девочки», внезапно прорвался наружу, превращаясь в горькое, черное отчаяние. Она больше не хотела защищаться.

«Ладно! Хорошо! Ты этого хотел? Ты прав! — перо рвало пергамент. — Я не счастлива. Я гнию в этой дыре. Моя жизнь превратилась в бесконечный цикл экспериментов и выслушивания советов о том, как лучше зачать наследника. Я неделями не вижу никого, чья фамилия не Уизли. Моя свекровь видит во мне племенную кобылу, мой муж... — она запнулась, всхлипнув, — мой муж смотрит сквозь меня. Я в ловушке. Я в полнейшем отчаянии. Но я люблю его! Я буду терпеть эту пустоту, пока не превращусь в прах, потому что это мой выбор. Доволен, чудовище?»

На этот раз ответ пришел быстро. Почерк стал размашистым, агрессивным, буквы скалились острыми углами:

«Любишь его? За что?! За то, что он вытирает об тебя ноги? За то, что ты для него — удобная вещь, которая всегда под рукой? Ты умнейшая ведьма столетия, а ведешь себя как последняя дура. Не делай вид, будто не чуешь на его коже чужой парфюм. Не делай вид, будто его "совещания" не пахнут дешевым виски и чужим телом. Почему ты так ненавидишь себя, Гермиона Грейнджер? Ты самостоятельно затянула петлю на собственной шее. Но не волнуйся... скоро ты о нём забудешь. Я выжгу его из твоего сердца».

Гермиона выронила перо. Оно упало на пол, оставив на камне чернильную кляксу, похожую на дыру в бездну. Она знала. Знала каждый раз, когда он возвращался под утро и прятал глаза. Знала, когда он избегал её постели, ссылаясь на усталость. Она добровольно ослепила себя, лишь бы не разрушать ту иллюзию дома, которую так долго строила.

Она больше не могла писать. Сил не осталось даже на то, чтобы убрать лист .

Впервые она не пошла наверх, в их общую спальню, где её ждал запах тоски и равнодушия. Она позвала Живоглота. Кот вошел в лабораторию бесшумно, его желтые глаза светились сочувствием, которое не могли дать люди.

Гермиона запечатала дверь двойным заклятием, наложила silencio и рухнула на узкий диван в углу. Она зарылась лицом в густую шерсть кота, и её прорвало. Это был не плач — это был животный вой, задушенный магией и кошачьей шерстью. Она оплакивала ту прежнюю Гермиону — бойкую, светлую и чистую девочку, которую она сама, своими руками, принесла в жертву этому браку.

Теперь ей предстояло убить ту, кем она стала: несчастную, одинокую неудачницу. Ради себя самой.