Кто украл моё убийство?

Дрожь прошибла позвоночник Гермионы — резкая, холодная, такая, от которой перехватывает дыхание. Никто не мог знать. Это невозможно. И всё же слова были здесь. Чёткие, выведенные чужой рукой, спокойные и уверенные — слишком уверенные для случайной шутки или глупого розыгрыша. Гермиона медленно выдохнула, заставляя сердце сбавить ритм. Паника была бы ошибкой. Паника — роскошь для тех, кому нечего терять. Чернила на пергаменте вновь потемнели, и строки расцвели, словно сами выбирали момент: «Выйди во двор и ожидай сову. Это небольшой подарок от меня — как символ зарождающейся дружбы. Тебе не составит труда понять его назначение. У нашей игры только одно правило — не смей меня игнорировать. Я просто хочу помочь.» Игра. Это слово зацепилось за сознание, неприятно царапая. Гермиона не любила игр — ни политических, ни интеллектуальных, ни тем более таких, где правила устанавливал кто-то другой. Но ещё больше она не любила неизвестность. Дрожащей рукой она вывела одно-единственное слово: «Хорошо». Чернила впитались мгновенно. Она поднялась слишком резко, едва не задев стол, и поспешила к выходу. На ходу проверила чары — быстро, машинально, безупречно. Во дворе было пусто. Ночь стояла тихая, плотная, будто мир затаился вместе с ней. Гермиона села на качели и, оттолкнувшись носком ботинка, начала медленно раскачиваться. Доски тихо поскрипывали, вторя её мыслям. Кто он? Как он узнал? И главное — что именно он знает? Она прокручивала в голове десятки лиц. Старые друзья. Коллеги. Те, кто исчез с радаров после войны. Те, кто слишком внимательно смотрел, слишком много слушал. Ответов не было. Решение следовать правилам этой извращённой игры пришло само собой. Пока — да. Пока она контролирует ситуацию. Сова появилась неожиданно. Гермиона заметила её слишком поздно — тень мелькнула над головой, и что-то тяжёлое ударило по макушке. — Ай! Птица даже не удосужилась снизиться. Ухнула — и исчезла в темноте. Гермиона выругалась вполголоса и подняла «подарок» с земли. Кулон. Холодный, тяжёлый, на простой цепочке. Камень был тёмным, почти чёрным, с едва заметными прожилками. И руной. Она не медлила. Проверка за проверкой. Сканирующие чары. Распознавание. Разложение по слоям. Никаких проклятий. Никакой агрессии. Только одно заклинание — знакомое до боли. Протеевы чары. Гермиона медленно выдохнула. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — иначе. Это был не враг. По крайней мере, не сейчас. Это был кто-то из своих. Кто-то, кто знал, что именно предложить, чтобы она поняла. И — приняла. Она вернулась в подвал почти бегом. Пергамент ждал. «Каждый раз, когда почувствуешь тепло, — это значит, что тебя ждёт сообщение. Тебе понравился мой подарок?» Любопытство накрыло её с головой — чистое, искреннее, опасное. Не страх. Не злость. Интерес. Твёрдой рукой Гермиона написала: «Руна Эйваз. Весьма тонко. Мне нравится. Спасибо. Я принимаю твои условия». Ответ появился сразу, словно собеседник сидел по ту сторону пергамента и ждал. «Замечательно. Однажды мы выпьем за это — что-нибудь из твоих занимательных разработок, Грейнджер. Не шали. Жди от меня вестей. P.S. Можешь забыть фразу "не шали".» Гермиона улыбнулась — впервые за этот вечер по-настоящему. Она ничего не ответила. В голове уже рождались идеи. Враг, ставший другом. Несовместимое — в идеальном балансе. Что, если соединить то, что в природе отвергает друг друга? Что-то резкое и что-то мягкое. Опасное и утешающее. Магическое и маггловское. Сливы цепеллины и ежевика? Абессинская смоковница и арктическая малина? Ягоды омелы и брусника? Она делала пометки быстро, почти лихорадочно. Ей хотелось создать напитки-пограничники — такие же, как она сама. Между мирами. Между законами. Проблема была очевидна: ингредиенты. Большинство волшебных растений либо не росли в Британии, либо находились под строгим контролем. Некоторые были запрещены. Некоторые — охранялись как исчезающие виды. Гермиона знала законы. И знала, как их обходят. Мысль о деньгах остудила пыл. Сбережения таяли. Без спонсора — без человека, готового вложиться, рискнуть, закрыть глаза на происхождение семян — всё это оставалось мечтой. Она собрала записи, погасила свет и наложила запирающие чары на ящик письменного стола. Подвеску с руной застегнула на шее — цепочка холодно коснулась кожи. Наверху было тихо. Часы показывали глубокую ночь — и это её не удивило. Время всегда исчезало здесь незаметно. Живоглот спал у камина, свернувшись рыжим клубком. Гермиона поцеловала его в мордочку и направилась в спальню. Рон спал мирно, раскинувшись, с тем самым выражением лица, которое всегда смягчало её сердце. Она остановилась на мгновение, наблюдая. Он был таким спокойным. Таким… настоящим. Она приняла душ, вернулась и осторожно легла рядом, прижалась, поцеловала его в щёку. Любовь всей её жизни. Сон пришёл быстро — но безмятежным он не был. Ей снова снились кошмары. А далеко за пределами Норы, в другом конце Британии, Драко Малфой читал газету, задержав взгляд на одном абзаце дольше обычного. И впервые за долгое время чувствовал не отвращение — интерес. Она стояла в пустом, мёртвом и холодном доме. Перед ней лежал он. Рон. Мёртвый. На лбу зияла вырезанная молния. Глаза закрыты, дыхания нет, тело было бесцветным и словно чужим. Она знала сразу, без сомнений: вернуть его невозможно. Гермиона рухнула рядом, легла ему на грудь и закричала. Слёзы хлынули потоком, тело дрожало, каждая клетка требовала, чтобы кто-то пришёл, чтобы кто-то остановил это. Она рыдала без остановки, тяжело, до полной безысходности, чувствуя, как пустота внутри расползается по всему телу. Каждая слеза будто оживляла этот кошмар, делая его невыносимым. И вдруг она услышала сердцебиение. Оно рвало тишину, гремело в груди, колотилось о кости. Рон ещё жив. Надежда накрыла её с головой. Стук рос, усиливался, превращаясь в болезненный ритм, который вытаскивал её из тьмы, из кошмара, из мёртвой пустоты. Она задыхалась, хватаясь за грудь, но стук сердца не отпускал — он спасал её. И внезапно она открыла глаза. Это было её собственное сердце. Оно билось так сильно, что казалось, будто пробивает грудную клетку, отдаваясь болью во всем теле. Комната была тёмной и тихой. Дом спал. Рон лежал рядом, тёплый и живой, дышал ровно и спокойно. Она почувствовала жар крови, ритм сердца, всё своё тело — оно было живо. Слёзы хлынули снова, но теперь уже наяву. Она обвила руками Рона и прижалась к нему, позволяя себе плакать тихо, с облегчением, но без слов. Рон сразу же проснулся. Он осторожно обнял её, поглаживая по спине, не спрашивая ничего. — Всё хорошо… — прошептал он, и его тепло спасало её окончательно. Гермиона втянула воздух, всхлипнула и солгала через слёзы: — Я… не помню, что снилось. Он кивнул и не настаивал. Тёплая тишина окутала их обоих, и впервые за долгое время ей стало по настоящему страшно.