Красно-Золотой Хаос и Холодный Расчет
Хогвартс. Гриффиндорская Башня. Утро, Четверг.
Драко Малфой проснулся от кошмара. Не от видения Волан-де-Морта, не от криков в Мэноре, а от звука. Громкого, веселого, абсолютно варварского смеха, эхом разносящегося по Гриффиндорской Гостиной.
Он открыл глаза. Солнечный свет, яркий и наглый, пробивался сквозь высокие окна, заливая его шелковое постельное белье. Красный. Вокруг было красно-золотое безумие.
Его глаза остановились на кровати рядом: Рон Уизли спал, раскинувшись, с открытым ртом. Из его рук на пол выпал недоеденный остаток тыквенного пирога. В воздухе стоял запах старых носков, горелого тоста и чего-то слишком сладкого.
Драко застонал. Слизеринская Гостиная была ледяной, но тихой. А это было похоже на лагерь гоблинов-мародёров.
Он быстро поднялся, натянул мантию и, стараясь быть незаметным, спустился вниз в Гостиную. Там уже завтракал Поттер, обсуждая с Дином Томасом вчерашний матч по квиддичу, и громко, как на площади, смеялся.
Драко чувствовал, что его аура аристократической невозмутимости тает в этом хаосе. Ему нужно было место, где он мог бы работать, не опасаясь, что его обдадут остатками каши или нелепыми замечаниями.
Его взгляд упал на стол, за которым сидела Гермиона Грейнджер.
Она уже была там. Она не завтракала. Она работала.
Гермиона была полностью погружена в свои книги, расставив их вокруг себя защитным барьером. Она писала что-то мелким, невероятно аккуратным почерком. В отличие от Драко, который вчера даже не взглянул на свой стол, она уже успела организовать свое пространство.
— Ты невыносима, Грейнджер, — не сдержался он, подходя к ней. — Ты даже здесь должна устраивать штаб.
Она подняла голову, без очков, и ее глаза были слегка припухшими от недосыпа.
— Доброе утро, Малфой, — ее голос был ровным. — Если бы ты не тратил время на то, чтобы пялиться на Уизли, ты бы заметил, что это единственный стол в Гостиной, который находится вне прямой траектории полета Бумеранга-Попрыгунчика. А я не планирую, чтобы наши драгоценные конспекты по Чарам Грегори были запачканы слюной.
Она кивнула на место напротив.
— Садись. Мы потеряли два часа из-за того, что ты спишь как... как гриффиндорец.
Драко почувствовал, как его лицо вспыхнуло.
— Я спал как Малфой, в абсолютно невыносимых условиях! А ты, видимо, не спала вообще. Ты похожа на...
— На человека, который не позволит тебе провалить свой проект, — закончила она. — А теперь к делу. Я обнаружила, что Грегори не просто описывает Чары Удержания, он предполагает, что они были изначально разработаны для обнаружения скрытой родословной магии.
Они погрузились в работу. Снаружи бушевал гриффиндорский хаос. Поттер кричал, Уизли смеялся, младшие курсы бегали, но за этим столом, между Драко и Гермионой, возникло странное, почти священное пространство тишины и интеллектуального напряжения.
Драко, к своему ужасу, обнаружил, что ему это нравится. Нравилось бросать ей вызов сложными нюансами рун, наблюдать, как ее глаза загораются, когда она находила историческое подтверждение его теории. Нравилось это ощущение, что в мире, где все было сплошным фарсом и притворством, она была настоящим противником, достойным его ума.
Она внезапно протянула руку и, не глядя, ткнула его пальцем в запястье.
— Здесь, Малфой. Ты пропустил суффикс, обозначающий множественное число. Ты должен был перевести это как «несколько родословных линий», а не «одна».
Драко отдернул руку, как от удара током. Физический контакт, не связанный с насилием, был шокирующим.
— Не трогай меня, Грейнджер! — прошипел он, немедленно чувствуя, как его сердцебиение участилось.
— О, Мерлин, Малфой, — она закатила глаза. — Это был палец, а не Авада Кедавра. Ты слишком драматичен. Сосредоточься.
Драко попытался вернуться к работе, но его палец, куда она его коснулась, будто горел. В Слизерине они поддерживали дистанцию. Здесь, в этом тесном, шумном пространстве, их личные границы стирались.
— Я просто... я не привык к несанкционированным прикосновениям, — процедил он, стараясь придать голосу максимально отстраненный тон.
Гермиона, наконец, оторвалась от пергамента и впервые за утро посмотрела на него не как на ходячий источник информации, а как на человека. В ее взгляде не было презрения, только анализ.
— Ты знаешь, Малфой, это самая странная вещь в тебе. Ты говоришь о чистоте крови, о превосходстве, но ты сжимаешься от обычного прикосновения, как... как напуганный щенок.
— Я не щенок! — он вскочил, привлекая внимание нескольких младших гриффиндорцев.
— Тихо! — Гермиона резко схватила его за рукав мантии, усаживая обратно. — Сядь. Если ты сейчас начнешь свою очередную истерику, я не успею закончить наш вывод к Полудню. Мы договорились: только работа.
Он сел, тяжело дыша. Ее рука все еще была на его рукаве. Неожиданно она ослабила хватку, но не убрала руку. Она слегка похлопала его по предплечью, как будто успокаивала дикое животное.
— Мы оба в ловушке, Малфой. Я в твоем презрительном мире Слизерина, ты в моем... красно-золотом хаосе, — сказала она тихо. — Но пока мы работаем, мы равны. Мы можем ненавидеть друг друга, но мы должны хотя бы уважать наши знания.
Ее рука наконец-то исчезла. Драко посмотрел на нее. На ее лице не было улыбки или победы, только серьезная, взрослая усталость. Она была права. Впервые за долгое время он чувствовал, что кто-то видит его не как сына Люциуса, а как Драко Малфоя, способного понять старые Чары лучше, чем вся преподавательская команда.
— Хорошо, Грейнджер. Уважение, — он кивнул, его голос стал хриплым. — Давай закончим этот проклятый доклад.
Остаток утра прошел в бешеной работе. Когда пришло время обеда, их пергаменты были исписаны идеальным, синергетическим текстом: ее логика и его интуиция.
Когда они вместе шли по коридорам к Большому Залу, Гарри и Рон смотрели на них с неприкрытой враждебностью и недоумением. Они видели не двух врагов, идущих на публичную казнь, а двух коллег, спорящих о последнем абзаце.
— Твой почерк, — сказал Драко, склонившись над ее пергаментом. — Он слишком мелкий. Макгонагалл подумает, что ты пыталась сэкономить бумагу.
— А твой слишком крупный и размашистый, — парировала Гермиона, не глядя. — Она подумает, что ты пытался компенсировать недостаток содержания.
Они вошли в Большой Зал и автоматически направились к столам своих факультетов. Но, когда Гермиона села за Гриффиндорский стол, она заметила, что поймала его взгляд, прежде чем он отвернулся.
В этом взгляде, в этой доле секунды, не было ни ненависти, ни презрения. Была только... привычка. Привычка к присутствию друг друга, к интеллектуальной схватке, которая уже стала для них важнее, чем межфакультетская война. И это, думала Гермиона, было гораздо, гораздо опаснее, чем любая чистая, прямолинейная ненависть.