"Je t'aime... depuis toujours" ( Я люблю тебя..всегда)

Хогвартс. Подземелья. Тайная кладовая. Пятница, 00:30.

Тишина в этой маленькой комнате за гобеленом Слизерина была не мертвой, а живой, пульсирующей. Она пахла нагретым камнем, сухими травами и тем особенным, едва уловимым ароматом магии, который возникает, когда два сильных поля соприкасаются в замкнутом пространстве. Единственная свеча на низком столе догорала, её пламя металось от их дыхания, отбрасывая на стены гигантские, переплетающиеся тени.

Драко не выпускал её из объятий. Он чувствовал, как под тонким джемпером бешено колотится её сердце — ритм, который его Воля больше не пыталась контролировать. Его собственная Логика, годами выстраиваемая отцом и Снейпом, рассыпалась в прах, оставляя место первобытному, чистому инстинкту.

— Мы больше не в школе, Гермиона, — прошептал он ей в волосы, и его голос сорвался. — В этой комнате нет факультетов. Нет Амбридж. Здесь только мы.

Гермиона отстранилась всего на дюйм, чтобы заглянуть ему в лицо. Её глаза, обычно такие ясные и аналитические, сейчас были затуманены темным, теплым желанием. Она медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась его губ — тех самых губ, которые днем извергали яд, а ночью шептали ей стихи Бодлера.

— Тогда покажи мне, — её голос был едва слышным вздохом. — Покажи мне всё, что ты прятал за своими спряжениями и правилами.
Драко больше не медлил. Он накрыл её рот поцелуем, который не был похож на их прошлые, отчаянные столкновения в коридорах. Это был поцелуй-заявление. В нем была вся горечь сентября, всё напряжение октября и вся боль предательства в ноябре. Он целовал её так, словно хотел выпить её душу, чтобы спрятать её внутри себя, где ни один Темный Лорд не сможет её достать.

Его руки, длинные и аристократичные, скользнули вниз, уверенно и властно. Он начал снимать с неё джемпер, и когда прохладный воздух подземелий коснулся её кожи, Гермиона вздрогнула, но тут же прижалась к нему сильнее, ища его тепло. Каждое прикосновение Драко было наэлектризовано. Он касался её так, словно она была самым хрупким и в то же время самым мощным артефактом в его жизни.

Он опустил её на подготовленные подушки, нависая сверху. Свет свечи золотил его бледную кожу, делая его похожим на падшего ангела из тех маггловских книг, что она ему давала. Драко смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде была такая концентрация обожания и боли, что Гермионе стало трудно дышать.

— Tu es magnifique, — прошептал он, и французский язык наконец-то лег на его губы так, как он мечтал все эти месяцы: естественно, без усилий. — Ты прекрасна.

Он медленно раздевал её, запечатлевая поцелуй на каждом открывшемся участке кожи — на ключицах, на нежной ложбинке между грудей, на животе, который вздрагивал под его губами. Для Драко это было исследованием Истины. Каждый дюйм её тела был опровержением чистокровных догм. Она была совершенна. Она была магией в чистом виде.

Когда он, наконец, избавился от собственной одежды и их тела соприкоснулись полностью — кожа к коже — по комнате пронеслась невидимая волна. Это был резонанс. Гермиона обхватила его ногами, притягивая к себе, её пальцы запутались в его платиновых волосах, сжимая их с неистовой силой.

— Драко... — выдохнула она, когда он вошел в неё.
Это была не просто физическая близость. Это было крушение всех плотин. Драко замер на мгновение, вглядываясь в её лицо, пытаясь запомнить каждую деталь её экстаза. Он двигался внутри неё медленно, ритмично, словно каждый толчок был словом в самом важном предложении, которое он когда-либо составлял.

Гермиона выгнулась навстречу ему, её ногти впились в его спину, оставляя красные следы. Она больше не была логиком. Она была стихией. Она чувствовала, как его Воля переплетается с её, как их магия смешивается, создавая кокон, который защищал их от реальности.

В моменты высшего напряжения, когда мир вокруг них начал сужаться до одной точки пульсирующего света, Драко замер. Он взял её лицо в свои ладони, фиксируя её взгляд своим — прямым, обжигающим, лишенным всяких масок. Он хотел, чтобы она видела его. Не Малфоя. А того человека, которым он стал благодаря ей.

Он дождался, пока она посмотрит ему в самую глубину зрачков, туда, где больше не было лжи. И тогда, на пике своего наслаждения, когда всё его существование сосредоточилось в одном этом моменте, он произнес это. Его голос был твердым, вибрирующим от чувств, которые он копил девять месяцев.

— Je t'aime... depuis toujours.
(Я люблю тебя... с самого начала. Всегда.)

Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Гермиона вскрикнула, и её оргазм накрыл её одновременно с осознанием тяжести этой фразы. Она притянула его голову к себе, целуя его с такой силой, что на губах остался вкус соли от его или её слез.

Драко рухнул на неё, тяжело дыша, его сердце билось в унисон с её сердцем прямо под её ладонью. Он не отвел взгляда. Он продолжал смотреть на неё, подтверждая сказанное каждым своим вдохом. Больше не было «условного наклонения». Не было «субъектива». Это было настоящее время. Изъявительное наклонение. Факт.

— Я знала, — прошептала она на английском, гладя его по мокрой от пота щеке. — Моя Логика знала это с того дня в библиотеке. Но моей душе нужно было это услышать.

Драко закрыл глаза, наслаждаясь тишиной, которая больше не была удушающей.

— Теперь ты знаешь цену моего молчания, — ответил он, переходя на шепот. — Теперь ты знаешь, почему я так ненавидел тебя публично. Потому что каждая моя грубость была щитом для этой минуты.

Они лежали в темноте, переплетясь телами, пока свеча окончательно не погасла. В этой абсолютной тьме подземелий Хогвартса они были единственными людьми, которые по-настоящему видели свет.

Девять месяцев учебы стоили этого одного предложения. Девять месяцев ненависти стоили этой одной ночи любви.