Наследие прошлого

Прошло две недели. Драко почти удалось убедить себя, что инцидент в Лютном переулке был просто случайностью, неприятным, но закрытым эпизодом. Почти. Потому что Скорпиус не унимался, а жизнь, словно издеваясь, подкидывала всё новые поводы для встреч.

Всё изменилось в очередной четверг.

Драко вернулся домой раньше обычного. Он надел свою обычную броню - строгие брюки и белую рубашку - и собирался провести вечер с сыном, как вдруг в камине вспыхнуло изумрудное пламя, и из него, отряхивая пепел с мантии, вышел Гарри Поттер.

- Малфой, привет, - сказал Поттер, поправляя очки, которые вечно сползали на кончик носа. - Ты не против? Мне нужно было уйти оттуда. Рон в ярости, а я... я просто устал быть посредником.

- Поттер, я всегда рад, когда ты используешь мой камин как запасной выход, - сухо ответил Драко, но в его голосе не было злобы. За эти годы они выработали странное, негласное перемирие. Гарри был тем, кто сказал на суде решающее слово, и Драко этого не забыл. - Что на этот раз?

Гарри тяжело вздохнул, опускаясь в кресло. Он выглядел измотанным.

- Рон. Он узнал, что Гермиона видела тебя в переулке. Скорпиуса. И что вы... нормально поговорили. Он устроил скандал. Кричал, что она предательница, что ты пожиратель, и всё в таком духе. Она выдержала час, а потом аппарировала к родителям.

Драко почувствовал, как что-то болезненно сжалось в груди. Не потому, что ему было жаль Грейнджер - хотя, чёрт возьми, ему было жаль - а потому, что он прекрасно знал эту динамику. Разрушительную, ревнивую. Он сам когда-то был таким же.

- Уизли всё ещё не может переварить тот факт, что я не сижу в Азкабане, - тихо сказал Драко.

- Дело не только в этом, - Гарри покачал головой. - Он боится. Боится, что ты... что вы с Гермионой... - он запнулся, подбирая слова.

- Что мы с Гермионой - что? - Драко даже усмехнулся. - Поттер, я видел её один раз за десять лет, когда она спасала моего сына от самого себя. Какие могут быть «мы»?

- Я знаю, - Гарри устало потёр переносицу. - Но Рон не думает рационально, когда речь заходит о ней. Он всё ещё её муж, даже если их брак трещит по швам.

- Папа! - в комнату влетел Скорпиус, услышавший голоса. Увидев Гарри, он вежливо кивнул. - Здравствуйте, мистер Поттер. А Гермиона... не с вами?

Гарри посмотрел на Драко с выражением «ну что я тебе говорил».

- Нет, Скорпиус, сегодня без неё, - мягко сказал Гарри. - Но я передам ей привет, если увижу.

- Скажите ей, что у папы снова болит голова, - серьёзно сказал мальчик. - И что я выучил букву «Ж». Чтобы написать её имя. Это очень сложная буква.

Драко хотел было провалиться сквозь землю, но в этот момент в камине снова вспыхнул свет, и на этот раз пламя было не изумрудным, а оранжево-красным - сигнал прямой связи.

В гостиной материализовался Рон Уизли.

Он был красным, как его волосы, и тяжело дышал. Его взгляд немедленно упал на Гарри, затем на Драко, а затем на маленького Скорпиуса, который с любопытством разглядывал нового гостя.

- Я так и знал, - прорычал Рон. - Я так и знал, Поттер. Ты прибежал к нему, да? К этому... - он запнулся, заметив ребёнка, но ярость пересилила. - К этому бывному Пожирателю Смерти?

Драко инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя сына.

- Уизли, ты в моём доме, - сказал он ледяным тоном, который не использовал уже много лет. - Здесь ребёнок. Или ты забыл, как ведут себя civilized люди?

- Цивилизованные? - Рон нервно рассмеялся. - Ты? Ты, который смотрел, как её пытали? Ты теперь цивилизованный, потому что завел ребёнка?

Скорпиус, который ничего не понимал, но чувствовал опасность, вцепился в руку отца.

- Мистер Рон, - громко сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо, как он слышал в сказках. - У моего папы болит голова. Вы кричите, и ему становится хуже. Это невежливо. И моя мама... - он на секунду запнулся. У него не было мамы. Но он нашёлся: - Моя мама на небесах, и она не хотела бы, чтобы вы так кричали.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной.

Рон опешил. Гарри закрыл лицо рукой. А Драко, у которого внутри всё перевернулось от слов сына о матери, которую тот никогда не знал, почувствовал, как холодная ярость сменяется чем-то другим - желанием защитить любой ценой.

- Вон, - сказал Драко тихо, но так, что стёкла в книжном шкафу задребезжали. - Уизли, убирайся из моего дома. Если у тебя есть претензии ко мне - выскажешь их в Министерстве, через адвокатов. Но если ты ещё раз посмеешь появиться здесь с криками, при моём сыне, я забуду о том, что мы живём в мирное время. Ясно?

Рон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гарри встал между ними.

- Рон, хватит. Пойдём. Ты перешёл все границы.

Он практически вытолкнул Рона обратно в камин. Перед тем, как уйти самому, Гарри бросил быстрый взгляд на Скорпиуса, а затем на Драко.

- Он молодец, - сказал Гарри. - И... прости. Я не должен был приходить сюда, зная, в каком он состоянии.

Драко лишь молча кивнул. Когда камин погас, он опустился на колени перед сыном.

- Ты как? - спросил он, беря его за плечи.

- Папа, этот мистер Рон очень злой, - сказал Скорпиус, и в его глазах стояли слёзы. - Он сказал, что ты смотрел... как кого-то пытали. Это правда?

Драко закрыл глаза. Вот она, расплата. Сын смотрел на него с ужасом и надеждой, что это неправда.

- Была война, Скорпиус, - сказал он, с трудом подбирая слова. - Я сделал много плохого. Я был трусом. И я позволил случиться ужасным вещам. Это мой самый большой стыд.

- А... Гермиона знает? - тихо спросил Скорпиус. - Она поэтому не приходит?

Драко не выдержал. Он прижал сына к себе, чувствуя, как тот всхлипывает.

- Знает. Но, возможно, она... возможно, она единственная, кто мог бы понять, что человек может измениться.

В ту ночь Скорпиус долго не мог уснуть. А Драко сидел у его кровати, гладил по голове и чувствовал, как внутри зреет странное, отчаянное желание. Он хотел найти Гермиону Грейнджер. Не для того, чтобы начать роман, как боялся Уизли. А для того, чтобы... посмотреть ей в глаза. Сказать то, что не смог сказать десять лет назад. И попросить прощения.

За себя. За свою семью. За сегодняшнюю сцену, свидетелем которой стал его сын.

Ему нужно было это сделать. Не ради них двоих. Ради Скорпиуса, который верил, что доброта может победить любую старую ненависть.