Клетка под цвет галстука

Гермиона проснулась от звука хлопающей двери и приглушённых голосов родителей. Они спорили на кухне — не ссорились, а именно спорили, устало и тихо, как будто боялись её разбудить, но сил молчать уже не было.

— Пятьдесят тысяч на эти курсы... У нас нет лишних пятидесяти тысяч, Женя. Её стипендия покрывает только общежитие, а если не пройдёт...

— Пройдёт. Она пройдёт. Она должна.

Гермиона зажмурилась, прижавшись лицом к прохладной наволочке. Её комната была маленькой, заставленной стеллажами с книгами. Не дизайнерскими, а самыми обычными, советскими, купленными на распродажах в библиотеке и уценёнными в «Буквоеде». На стене — расписание занятий, испещрённое жёлтым маркером, и вырезанная из какого-то журнала фотография здания МГУ. Не гламурная картинка, а чёрно-белая, строгая. Билет. Единственный билет отсюда.

Она встала, натянула старый, мягкий от многочисленных стирок свитер. Из-под кровати выглядывала стопка пиратских DVD с лекциями по политологии и истории — записанных кем-то со студенческих курсов. Её университет. Пока что единственный.

На кухне родители замолчали. Мать, Елена Сергеевна, с лицом, осунувшимся от ночного дежурства в поликлинике, налила ей чаю.
— Спала хорошо, рыбка?
— Нормально, — Гермиона взяла чашку, избегая взгляда. Она ненавидела это «нормально». Ненавидела беспокойство в их глазах.

Путь в лицей пролегал через старый район. Двухэтажные «сталинки» с облупившейся лепниной, дворы с покосившимися качелями, на которых всё ещё качались дети. Это был её мир. Мир, который она любила и от которого отчаянно хотела сбежать. Потому что здесь будущее было предсказуемым, как диагноз в мамином кабинете: медленное угасание.

Лицей №1 возвышался, как чужеродный организм. Новенькая табличка, охранник в форме, блестящий автобус у ворот — подвозил тех, кто жил в коттеджном посёлке за городом. Гермиона прошла внутрь, чувствуя, как плечи сами собой напрягаются.

Здесь всё было пропитано системой. И система начиналась с галстуков.

Она надела свой — пыльно-серый, цвет библиотечной пыли, цвет забытых идей. «Гуманитарии». На них смотрели с жалостью. «Что ты будешь делать с историей? Учительницей в такой же дыре?» — как-то спросила у неё Парвати, которая метила в экономисты и носила бордовый с гордостью.

Первый урок — литература. Единственное место, где её серый галстук не был клеймом. Где она могла дышать. Преподаватель, пожилая женщина с горящими глазами, говорила о Бродском. О том, что настоящая свобода — внутренняя. Гермиона жадно ловила каждое слово, чувствуя, как в груди разливается знакомый, острый восторг. Да. Вот он, выход. В мыслях. В знании.

Перемена вернула её в реальность. В раздевалке столпились «бордовые». Пэнси Паркинсон, дочь владельца местной сети аптек, с громким смехом разглядывала новый телефон — раскладушку с цветным экраном.
— ...папа привёз из Москвы, тут уже встроенная камера, представляешь?
Её взгляд скользнул по Гермионе, которая запихивала в шкафчик тяжёлый том по мировой экономике.
— Ой, Грейнджер, — Пэнси сладко улыбнулась. — Опять за книжками? Тебе бы лучше о моде подумать. А то в твоём свитере... из прошлого века, что ли?
Тихий смех окружения. Гермиона почувствовала, как по щекам разливается жар. Не от стыда. От ярости. Глупой, беспомощной ярости.
— Спасибо за заботу, Паркинсон, — выдавила она, хлопнув дверцей шкафчика. — Когда буду писать диссертацию о кризисе перепроизводства глупости, обязательно упомяну твоё имя в сносках.

Она развернулась и пошла прочь, слыша за спиной взрыв нового смеха — уже с ноткой злобы. Её руки дрожали. Она сжала их в кулаки, ногти впиваясь в ладони. Ничего. Это ничего не значит. Они — пыль. Я уеду. Я уеду от всего этого.

Обед в столовой был очередным актом социального театра. «Бордовые» занимали свой стол у окна. «Синие» — за соседним, громко споря о «железе». «Серые», и её «пыльные» в том числе, кучковались у дальней стены, как серая мышиная стая. Гермиона ела в одиночестве, уткнувшись в конспекты. Она чувствовала на себе взгляды. Неприязненные. Свысока.

После уроков её ждала библиотека — её настоящая крепость. Здесь пахло старыми книгами, пылью и тишиной. Здесь не было галстуков. Была только она и горы знаний, которые должны были стать её лестницей наверх.

Она увлечённо делала выписки для завтрашнего семинара, когда дверь скрипнула. Вошла завуч, миссис Норрис, с лицом, как у человека, вечно нюхающего что-то несвежее.
— Грейнджер? Тебя к директору.

Сердце ёкнуло. Директор? Она не делала ничего плохого. Наоборот.

Кабинет директора пахл дорогим кофе и лаком для мебели. За огромным столом сидела Долорес Амбридж, улыбаясь сладкой, липкой улыбкой.
— Гермиона, дорогая! Проходи, садись. У меня для тебя новость.
Она протянула розовый листок. «Обязательный междисциплинарный проект. Развитие навыков сотрудничества».
— Новейшая методика, — пузырилась Амбридж. — Компьютер случайным образом формирует пары из разных направлений! И знаешь, тебе так повезло! Ты будешь работать с Драко Малфоем. Прекрасный юноша из замечательной семьи. Уверена, вы друг другу... многому научитесь.

Гермиона почувствовала, как пол уходит из-под ног. Малфой. Свинцовый галстук. Сын того самого Малфоя. Мажор. Самовлюблённый, холодный, из тех, кто смотрит сквозь людей. Работать с ним? Это была не новость. Это был приговор.
— Но... миссис Амбридж, моя учебная нагрузка...
— О, это и есть часть нагрузки, милочка! — перебила директор. — Интеграция в современное поликультурное пространство. Первая встреча у вас завтра, после седьмого урока. Не опаздывай.

Выйдя из кабинета, Гермиона прислонилась к прохладной стене. В ушах звенело. Малфой. Она видела его — всегда отдельно ото всех, с наушниками в ушах, с взглядом, устремлённым куда-то поверх голов. Он был частью того мира, который она презирала всей душой. Мира показухи, денег и пустоты.

Она шла домой, не чувствуя под ногами асфальта. В голове крутилась одна мысль: это саботаж. Этот дурацкий проект отниёт драгоценное время, которое она могла бы потратить на подготовку к олимпиаде. Он разрушит все её планы.

Дома пахло пирогом. Мать пыталась создать уют, нормальность. Гермиона прошла в свою комнату, закрыла дверь. Она села на кровать, сжала голову руками. На стене строго смотрело чёрно-белое здание МГУ. Билет.

Стипендия. Только стипендия.

Всё остальное — помехи. В том числе этот мажор в свинцовом галстуке.

Она глубоко вдохнула, выдохла. Потом встала, подошла к столу и резко, почти яростно, открыла учебник. Ярость снова вернулась к ней — горячая, живая, знакомая. Она обожгла изнутри, вытеснив панику.

Хорошо, — подумала она, вгрызаясь в строчки текста. Пусть будет этот Малфой. Пусть будет этот дурацкий проект. Я всё сделаю. Я сделаю всё лучше всех. Я выжгу это своим упрямством. А потом сяду в поезд и никогда-никогда не оглянусь.

За окном смеркалось. В её маленькой комнате, заваленной книгами, было тихо. Но тишина эта была не пустой, как в пентхаусе на девятом этаже. Она была плотной, заряженной одной-единственной, стальной целью. И в этой тишине не было места отчаянию. Только ярость. И бесконечное, непоколебимое упрямство.