Глава 1: Цвет отчаяния
Драко
Просыпался он всегда от тишины. Она была здесь гуще, чем темнота, давила на барабанные перепонки мертвым гулом. Драко открыл глаза, уставившись в идеально ровный белый потолок с точечными светильниками, выключенными с вечера таймером.
Пентхаус на девятом, последнем этаже. «Вид на весь город», — сказал когда-то риелтор его отцу. Вид, правда, открывался на серое море панелек, дымящие трубы химкомбината на горизонте и уродливую коробку «Европарка» с кричащей вывеской. Драко часто думал, что живёт в самой красивой клетке самого убогого зоопарка.
Он поднялся с кровати, босые ноги утонули в холодном ворсе белого ковра. Всё здесь было белым, бежевым, стальным. Стиль, который мать называла «евростандарт», а он звал его «стилем стерилизации». Ничего лишнего, ничего живого. Даже огромная фреска с видом на Тосканские холма на стене гостиной выглядела как биография в паспорте: сфальсифицированная и безэмоциональная.
На кухне, на полированном гранитном острове, ждала записка. Не смс, не звонок. Бумажка, отпечатанная на принтере. Шрифт — Times New Roman, 12 кегль.
«Драко.
Посмотрел четвертные оценки через систему. По химии — "удовл." Неприемлемо. Твой статус в лицее — лицо нашей семьи. Не позорь его. К концу полугодия исправить. Мать будет в городе в конце месяца, согласуй с ней свой график.
Л.М.»
Он смял листок, отправил его в мусорное ведро с идеально срабатывающим педальным механизмом. Звук был глухим и окончательным. «График». График чего? Его одиночества? Просмотров пиратских DVD на плазме за сорок тысяч? Походов в школу-тюрьму?
Школа. Лицей №1. «Кузница кадров для нового Приозерска». Ещё одна красивая клетка.
Он натянул форму — тёмно-серые брюки, светлая рубашка, поверх — пиджак. И галстук. Свинцово-серый. Цвет металлической пыли, цвет забытых труб в подвале, цвет его настроения. «Свинцовые» — естественные науки. Отец настоял: «Бизнесу нужны не поэты, а те, кто понимает, из чего мир состоит. На атомном уровне». Драко ненавидел химию. Он ненавидел этот галстук, который, как клеймо, висел у него на шее.
Дорога в лицей занимала ровно семнадцать минут пешком. Он отсчитывал шаги, избегая взглядов редких прохожих. Город просыпался лениво, нехотя. Бабушки у подъездов, мужики у киоска «Союзпечать» с пивом с утра. Мир за пределами его белой клетки был грязным, бедным и отчаянно живым. Это его раздражало.
Лицей встретил его равнодушным гулким эхом в парадной, выложенной казённой плиткой. На стене — огромное панно из разноцветных галстуков, герб заведения. Идея директора-психопатки. Бордовые — на самом верху, прямо под гербом. Элита. Будущие Забини и Нотты уже толпились там, громко смеясь, бросая презрительные взгляды на проходящих синих (физмат) и, конечно, серых. Их, «свинцовых», было меньше всего. Они и старались быть незаметными, как плесень в углу.
Урок химии стал продолжением утра. Преподаватель Снейп, мужчина с лицом, навеки застывшим в гримасе отвращения к миру, монотонно бубнил о валентности. Драко смотрел в окно. Во двор, где за высоким забором виднелась покосившаяся качеля. Там, за территорией, был другой мир. Свободный и такой же убогий.
На перемене он сбежал на пустую лестничную клетку между третьим и четвертым этажом — своё тайное убежище. Здесь пахло пылью и старым деревом, а не дезинфекцией. Он достал из кармана iPod, воткнул наушники. Забил в уши тяжёлые гитарные риффы, пытаясь смыть тишину, которая преследовала его даже здесь.
И тут он увидел её.
Внизу, во внутреннем дворике, куда выходили окна библиотеки, шла девушка. Она тащила тяжеленную сумку-торбу, набитую книгами так, что ремень врезался ей в плечо. На ней был такой же серый пиджак, но её галстук... Он был не свинцовым, а пыльно-серым. Гуманитарий. Самый бесперспективный оттенок в этой палитре безнадёги.
Он узнал её. Грейнджер. Умная. Надменная. Вечно с поднятой головой, хотя весь мир, казалось, давил ей на плечи. Он видел, как «бордовые» отпускали в её спину колкости, а она лишь сильнее сжимала челюсть и шла дальше, как танк.
Сейчас она остановилась, поставила сумку на землю, попыталась переложить книги. Одно толстое издание выскользнуло и шлёпнулось в лужу. Она замерла, смотря на него. Потом резко, почти яростно, наклонилась, подняла книгу, отряхнула грязную воду рукавом. Не плакала. Не ругалась. Её плечи просто на мгновение ссутулились под невидимой тяжестью. Один четкий жест — она снова вскинула голову, взяв сумку, и пошла прочь, оставляя на асфальте мокрый след.
Драко вынул наушник. Музыка стихла. В тишине лестничной клетки он вдруг услышал собственное дыхание и почувствовал знакомую, тошнотворную пустоту в груди. Но в этот раз в ней было что-то новое. Не просто холод, а щемящее узнавание. Он видел в её ссутулившихся на секунду плечах то же отчаяние, что грызло его каждую ночь на белой кровати под белым потолком. Только её отчаяние было не тихим и ледяным, а яростным, обожжённым гневом. Оно было... живым.
Зазвенел звонок. Урок истории. Драко медленно поднялся, спускаясь по лестнице. Он прошёл мимо бордовых клубов, синих тусовок, мимо своих серых теней. Его пальцы нашли в кармане смятый листок с отцовским посланием.
«Не позорь фамилию».
Он вышел из школы последним, когда все уже разошлись. Вечерний воздух был холодным и пахло гарью. Он не пошёл домой. Вместо этого он свернул в подворотню, обшарпанную дверь в технический вход своей же новостройки, и поднялся выше, чем на девятый. На крышу.
Оттуда был тот самый «вид на весь город». Вечерние огни зажигались в окнах, жалкими точками пытаясь прогнать наступающую тьму. Где-то там, в старом районе среди «сталинок», горел, наверное, свет и в её окне. Где она сушила свою испачканную книгу.
Драко сел на бетонный парапет, свесив ноги в пустоту. В кармане жужжал телефон — наверняка Забини звал «прострелить время» в новом клубе. Он проигнорировал. Тишина здесь, наверху, была другой. Не давящей, а всеобъемлющей. В неё вплетались далёкие гудки машин, лай собак, чьи-то крики. Шум жизни, которой он не чувствовал себя частью.
Он достал тот самый смятый листок, разгладил его на колене. При свете зарева города можно было разобрать напечатанные слова. Он смотрел на них, потом на раскинувшийся внизу мир клеток — школьных, домашних, городских.
И впервые за долгое время в его ледяном, свинцовом отчаянии шевельнулось что-то острое и живое. Не надежда. Нет. Любопытство. К девушке с пыльно-серым галстуком, которая несла свою ношу так, будто это было оружие, а не приговор.