Глава 11: Шрам
Первое, что он почувствовал — это запах. Не сырости дачи и не крови. Антисептика, йода, старой краски на стенах. Боль пришла следом — тупая, раскатистая волна, накатывающая из одной точки на виске и растекающаяся по всему черепу. Он попытался открыть глаза. Правый открылся. Левый встретил сопротивление — что-то тяжёлое, давящее, заклеенное.
— Не дёргайся, — сказал знакомый голос рядом. Тихо, устало.
Он повернул голову, и мир поплыл. Он лежал на узкой железной койке в маленькой, полутемной комнате. Стены цвета выцветшей зелени, на столе — лампа под абажуром, шкаф с потрескавшимся стеклом. Больничная палата, но не обычная. Слишком тихо. Слишком приватно.
На стуле у кровати сидела Гермиона. Она выглядела ужасно — серая, осунувшаяся, в той же одежде, что и на даче, только на плече было тёмное пятно, похожее на засохшую кровь. Его кровь.
— Где... — его голос был хриплым, чужим.
— Частная клиника, — ответила она. — На окраине. Отец твоего отца её когда-то строил. Здесь лечат свои гнойники, чтобы не позориться в городской.
— Он...
— Уехал. Оставил Гойла у двери. И счёт на оплату «лечения». — В её голосе звенела ледяная, отточенная ненависть. — У тебя сотрясение, трещина в теменной кости и семь швов. Врач говорит, если бы угол удара был на сантиметр иначе, ты бы сейчас не дышал.
Драко закрыл единственный глаз. Он помнил. Помнил холод кирпича. Помнил её крик. Помнил пустоту, которая так и не пришла, потому что боль оказалась слишком живой, слишком настоящей.
— Зачем ты это сделала? — прошептал он. — Должна была уйти.
— И оставить тебя умирать? Или позволить отправить тебя в эту северную дыру? — Она встала, подошла к окну, зашторенному плотной тканью. — Ты не понял, да? Ты своим маленьким театральным жестом не сдался. Ты объявил войну. Грязную, без правил. И теперь он не может просто стереть тебя. Потому что если с тобой что-то случится «в Норильске», все скажут — да он его добил, после той истории на даче. Ему теперь выгоднее, чтобы ты жил. Жил тихо, но жил.
Он слушал её, и её слова, холодные и расчётливые, пробивались сквозь туман боли. Она анализировала ситуацию, как шахматную партию. И в её анализе не было места его отчаянию. Только факты. И новая, страшная расстановка сил.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь ты лежишь. Поправляешься. А я... — она обернулась, и в её глазах он увидел то же самое стальное решение, что было в кабинете её отца. — Я иду на приём к Люциусу Малфою.
— Нет! — он попытался приподняться, но боль в голове ударила с новой силой, заставив сдавленно застонать. — Он сломает тебя.
— Он попробует, — согласилась она. — Но у меня теперь есть то, чего не было раньше. Доказательство его жестокости. И свидетели. Врач, который накладывал швы. Гойл, который видел всё. И твоя голова, зашитая крестиком. Это не компромат на бизнес. Это — социальная смерть, если всё выплывет. В нашем лицемерном городе бить сына бутылкой — это геройство. А доводить его до самоубийства — это уже позор, который не смоешь деньгами.
Она говорила на его языке. На языке силы и угроз. И он с ужасом понимал, что научил её этому. Или она всегда это знала, просто не было повода использовать.
— Что ты хочешь от него?
— Контракт, — холодно сказала Гермиона. — Письменный. О том, что он отказывается от любых претензий на тебя. Что ты свободен в выборе. Что он не будет вмешиваться в твою жизнь и... в жизнь тех, кто с тобой рядом. Взамен ты не подаёшь на него в суд (хотя мы могли бы), и эта история остаётся в этих стенах.
— Он никогда не подпишет.
— Подпишет, — она была уверена. — Потому что я предложу ему кое-что ещё. Я уезжаю. Поступаю в московский вуз. И увожу тебя с собой. Далеко от его глаз. Он получит то, чего хочет — избавление от стыда и проблемного сына. Без скандала. А мы... мы получим шанс.
«Мы». Она сказала «мы». Не «ты». В этом одном слове была целая вселенная нового смысла, страшного и головокружительного.
Она подошла к кровати, осторожно, чтобы не задеть её, села на край.
— Ты должен решить, Драко. Я могу пойти туда и попытаться выбить для нас этот билет. Но это будет твой выбор. Если ты скажешь «нет», если ты решишь, что не хочешь быть моей... обузой, проблемой, чем угодно — я пойму. И мы найдём другой выход. Но решать тебе.
Он смотрел на неё через щель в повязке. На её усталое, прекрасное, жестокое лицо. Она предлагала ему не спасение. Союз. На равных. Войну против всего их прошлого. И платой за поражение была бы уже не его жизнь, а её.
Он медленно, преодолевая тошноту, поднял руку. Его пальцы нашли её руку, сжатую в кулак на колене. Он разжал её, вложил свою ладонь в её ладонь. Холодную. Сильную.
— Иди, — прошептал он. — Выбей нам этот чёртов билет.
Улыбки не было. Было только короткое, едва заметное сжатие её пальцев. Кивок. И она встала, поправила одежду, отряхнула невидимую пыль и вышла из палаты, не оглядываясь. Она шла на встречу с дьяволом, чтобы заключить сделку. И он, прикованный к койке, мог только верить. В неё. В её ярость. В её ум.
Врач зашёл через полчаса, бородатый, усталый мужчина лет пятидесяти.
— Девчонка твоя — сталь, — пробурчал он, проверяя повязку. — Мой отец работал на твоего деда. Говорил, тот тоже был стальным. Но гнулся, если нужно. Эта — не гнётся. Сломается.
— Не сломается, — хрипло сказал Драко.
— Посмотрим, — фыркнул врач. — Держись, парень. Такой шрам — это на всю жизнь. И не только на лбу.
Драко знал это. Шрам на лбу будет. Шрам в душе — тоже. Но впервые за долгие годы он чувствовал под этим шрамом не пустоту. А странное, болезненное биение жизни. И надежду. Острую, как лезвие, и опасную, как пропасть. Но надежду.