Глава 12: Поехали
Декабрь выдался колючим, ветреным, с хлопьями мокрого снега, который тут же таял на грязном асфальте. Железнодорожный вокзал Приозерска не был местом для прощаний. Он был местом для побега.
Гермиона стояла на перроне, сжимая в руках билет до Москвы. Не в плацкарте, как в её мечтах, а в купе. Оплачено из «фонда молчания» — так она мысленно называла деньги, которые Люциус Малфой перевёл на её отдельный счёт после их короткой, ужасной встречи в его кабинете. Плата за неразглашение. За то, что она увезла его проблему с глаз долой. И за то, что она не стала добивать его, когда могла.
Контракт лежал в её сумке, ксерокопия. Одностраничный документ, сухой и беспощадный. Люциус отказывался от претензий. Он оплачивал Драко учёбу в техникуме в соседнем, более крупном городе — не столичном, но и не Приозерске. Стипендию, общежитие. С условием: никаких контактов с семьёй. Никаких фамильных связей. Он был теперь никто. Сын, которого никогда не было.
Рядом с ней, чуть поодаль, стоял Драко. На нём был простой тёмный пуховик и шапка, надвинутая на лоб, чтобы скрыть свежий, розовый шрам, рассекавший левую бровь. Документы на техникум и билет на автобус он уже получил. Его путь лежал в другую сторону.
Они не смотрели друг на друга. Смотрели на свои поезда, которые должны были развести их в разные стороны. Их союз, рождённый в грязи, крови и отчаянии, выполнил свою миссию. Они вырвались. Каждый — своим путём.
— Ты всё проверила? — наконец нарушил молчание Драко. Его голос был тихим, лишённым прежней металлической остроты. Теперь он просто звучал устало.
— Да. Паспорт, зачётка, копии договора. Всё.
— Хорошо.
Ещё тишина. Громкоговоритель хрипло объявил отправление московского поезда.
— Гермиона.
— Что?
— Спасибо. За всё.
Она повернула голову и впервые за долгие дни по-настоящему посмотрела на него. На этого бледного юношу со шрамом, который больше не был мажором, но и не стал тем, кем мог бы. Он был чистым листом. Искривлённым, помятым, но чистым.
— Не благодари. Я сделала это для себя тоже. Чтобы не чувствовать вины. Чтобы знать, что смогла что-то сломать в этой системе.
— Ты сломала, — он почти улыбнулся уголком рта. — Ты сломала меня. И собрала заново. Криво, но собрала.
По перрону забегали носильщики, проводницы. Пора.
— Напишешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала неуверенность, которой не было, когда она шла на переговоры с Люциусом.
— Если захочешь. У меня будет новый номер. Пришлю смс.
— Хорошо.
Они не обнялись. Не поцеловались. Их близость была иного рода — слишком пронизанной болью и гневом, чтобы превратиться в сантименты. Он просто кивнул. Она в ответ подняла руку в неловком жесте прощания.
И развернулась. И пошла к своему вагону, не оглядываясь. Её тёмное пальто растворилось в толпе. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в тамбуре, пока проводница не захлопнула дверь.
Потом он глубоко вдохнул воздух, пахнущий угольной пылью, снегом и свободой, от которой мутило. Повернулся и пошёл к выходу, к автобусной станции. К своей новой, одинокой жизни.
---
Москва встретила Гермиону оглушительным грохотом, светом и полным равнодушием. Общежитие было старым, переполненным, вонючим и бесконечно прекрасным. Потому что здесь не было никого, кто знал бы о её пыльном галстуке. Она была просто Гермионой Грейнджер, студенткой-первокурсницей, которая слишком много учится и слишком мало говорит.
Она выиграла свою стипендию. Она читала лекции в переполненных аудиториях и чувствовала, как её разум, скованный годами в тесном мирке Приозерска, начинает жадно расширяться, впитывая новые идеи, споры, возможности. Она была счастлива? Нет. Она была занята. И это было лучше.
Иногда ночью, в тишине после гула большого города, она брала в руки старый, потрёпанный телефон. На нём лежало одно незаконченное смс, написанное неделю назад: «Приехала. Всё нормально. Как ты?» Она не отправляла его.
---
Техникум в городе-спутнике был серым, унылым и практичным. Драко изучал автоматизацию технологических процессов. Это было сложно, скучно и не имело никакого отношения к его прошлой жизни. Он жил в комнате на четверых с такими же, как он, потерянными парнями из провинции. Они пили дешёвое пиво, ругались матом и мечтали устроиться на завод. Он молчал, делал чертежи и чувствовал, как его старые, надменные мозги медленно перестраиваются под новые, прикладные задачи.
Шрам на лбу бледнел, но не исчезал. Девчонки в группе поглядывали на него с любопытством. Он отводил взгляд. Он ни с кем не сближался. Единственным признаком его прошлой жизни был новый, простой телефон. И единственный контакт в нём — без имени, просто номер московского кода.
Он так и не набрал его.
---
Прошло два месяца. Наступил февраль, самый безнадёжный месяц года. Гермиона сидела в читалке, готовясь к семинару. Телефон в кармане завибрировал. Неизвестный номер. Городской, не московский.
Сердце ёкнуло. Она вышла в коридор, в толчею и гам.
— Алло?
— Это я, — сказал голос в трубке. Тот самый, тихий и усталый. — Ты говорила, напиши. Я... не написал. Решил позвонить.
Она прислонилась к прохладной стене.
— Как ты?
— Живой. Учусь. Черчу. Скучаю по тишине на даче, как ни странно.
— Да, — она не нашлась, что сказать. — А я... я не скучаю ни по чему оттуда.
На том конце коротко рассмеялись.
— Верю. Как Москва?
— Большая. Чуждая. Нужная.
— Да.
Пауза. Не неловкая. Та самая, общая, которую они научились делить на крыше и в больничной палате.
— Драко.
— Да?
— У меня завтра сложный экзамен. И я... я немного боюсь.
Он помолчал.
— Ты справишься. Ты же самая упрямая и яростная девчонка, которую я знаю. Из тех, кто бьёт головой о стены, пока стены не сдадутся.
В её глазах вдруг выступили слёзы. От усталости. От напряжения. От этого нелепого, дикого комфорта, который она чувствовала, слыша его голос.
— Спасибо.
— Не за что. Гермиона?
— Что?
— Поехали.
Она замерла. Это было их старое, последнее слово. Знак того, что пора двигаться. Что стояние на месте — смерть.
— Поехали, — тихо повторила она.
Они ещё немного помолчали, потом попрощались. Она вернулась в читалку, к своим книгам. Он — в свою комнату в общежитии, к чертежам. Между ними лежали сотни километров, два разных мира и общая бездна, через которую они когда-то перекинули хлипкий мост.
Они не были вместе. Они не были влюблены в общепринятом смысле. Они были двумя одинокими кораблями, вышедшими из одного шторма. Каждый плыл своим курсом. Но они знали, что где-то там, на другом конце невидимой линии, есть кто-то, кто понимает. Кто помнит цвет отчаяния и вкус крови. Кто знает цену билету на выход.
И этого, возможно, было достаточно. Чтобы не свернуть. Чтобы не сдаться. Чтобы просто плыть дальше, в холодную, незнакомую, но свою собственную даль.
Конец.