Клетка под цвет галстука

Тишина на балконе была оглушительной. Она поглотила грохот музыки, превратив её в далёкий, ирреальный гул. Все застыли: Нотт с бледным, перекошенным лицом, Паркинсон с открытым в беззвучном крике ртом, пара «синих» за ее спиной. Их взгляды были пригвождены к телу Забини, раскинувшемуся на паркете в нелепой позе. Из виска сочилась густая, тёмная струйка, медленно растекаясь и смешиваясь с разлитым ранее вином.

Драко стоял неподвижно. В руке, все еще сжимавшей горлышко бутылки, чувствовалась странная, покалывающая легкость, будто кость и стекло срослись в один инструмент. Он не смотрел на Забини. Он смотрел на Гермиону.

Она не отводила глаз от него. Шок в ее взгляде кристаллизовался во что-то острое, ясное. Она видела не мажора, устроившего скандал. Она видела взрыв. Тот самый, о возможности которого она догадывалась на крыше. И теперь этот взрыв лежал на полу между ними, дыша хрипло и пугающе тихо.

— Ты... ты его убил? — сипло прошептал Нотт, не решаясь подойти.

Драко медленно повернул к нему голову. В его глазах не было ничего — ни злобы, ни страха. Пустота, заполненная до краев леденящим спокойствием.
— Позвони в «скорую», — сказал он ровным, лишенным интонации голосом. — И всем отсюда — на выход. Немедленно.

Его тихий приказ сработал сильнее крика. Нотт, запинаясь, полез за телефоном. Паркинсон в истерике схватила свою сумочку и бросилась к выходу, подхватив других. Цепная реакция. Гости, ещё минуту назад кричавшие и смеявшиеся, теперь, испуганные и растерянные, толпой повалили в прихожую, хватая верхнюю одежду. Музыка захлебнулась — кто-то в панике выдернул шнур.

Через три минуты огромная квартира опустела. Остались только они двое, тяжело дышащий Забини на полу и оглушающая тишина, нарушаемая лишь хрипом из его горла и далекими сиренами, завывавшими в городе — то ли по пути сюда, то ли просто так, как они выли всегда.

Драко наконец разжал пальцы. Бутылка с глухим стуком упала на ковер. Он посмотрел на свою руку. На костяшках ссадины и темные подтеки — не его крови. Рука начала дрожать — мелкой, частой дрожью, против которой он был бессилен.

Гермиона первой пришла в себя. Она резко рванулась с места, но не к выходу. Она прошла мимо него, в гостиную, схватила со стола первую попавшуюся ткань — дорогую льняную салфетку, валявшуюся среди беспорядка, — и, вернувшись, наклонилась над Забини. Не с отвращением, а с холодной, клинической четкостью. Она прижала салфетку к ране на его виске.
— Он жив, — сказала она, больше себе, чем ему. Голос сорванный, но твердый. — Дышит. Глубоко. Глаза подрагивают.

Потом она подняла на него взгляд.
— Твоя рука. Иди умой.

Он не двигался. Он смотрел, как алое пятно проступает через белый лен в ее руках. Это была она, Грейнджер, дочь врачей, умная, прагматичная. Она не кричала, не обвиняла. Она делала то, что необходимо. В этом аду она оказалась единственным человеком, который не впал в истерику.

— ДРАКО! — ее голос, резкий и властный, врезался в его ступор. — Иди умой руки! Сейчас!

Он послушно, как автомат, развернулся и пошел в ванную. Дверь была распахнута, внутри царил хаос: разлитые духи, разбросанные тюбики, на зеркале — белые следы от чего-то. Он включил ледяную воду и сунул руки под струю. Вода сначала стала розовой, потом прозрачной. Он тер, тер кожу щеткой для ногтей, пока она не стала красной и болезненной. Но ощущение липкости, тяжести не уходило. Оно было не снаружи. Оно было внутри.

Когда он вышел, в квартире уже слышались другие звуки: грубые мужские голоса, шаги. В гостиной были двое санитаров в синей форме, перекатывавших Забини на носилки. И мужчина в кожаном пиджаке — не полицейский, нет. Частная охрана. Один из тех, кого нанимал отец.

Мужчина (Гойл, кажется, его звали) разговаривал с Гермионой. Она стояла прямо, подбородок приподнят, отвечала коротко и четко.
— ...драка. Он был пьян, приставал. Его ударили. Больше я ничего не знаю.
— И кто ударил? — спросил Гойл, тяжело глядя на нее.
— Не видела. Было темно, толпа. Все разбежались.

Гойл перевел взгляд на Драко, вышедшего из ванной. Их глаза встретились. В глазах охранника Драко прочел не вопрос, а констатацию. Он все понимал. Его работа была не в том, чтобы докопаться до истины, а в том, чтобы устранить последствия.
— Квартиру приберут, — хрипло сказал Гойл. — Машина ждет внизу, молодой господин. Вас отвезут.
— Куда? — спросил Драко. Его собственный голос показался ему чужим.
— Вас отвезут, — повторил Гойл, не уточняя. Это был приказ.

Санитары уже выносили носилки. Забини стонал. Гермиона все еще сжимала окровавленную салфетку, не зная, куда ее деть.

— Она со мной, — вдруг сказал Драко, кивнув в сторону Гермионы.

Гойл нахмурился, но кивнул. Его задача — убрать свидетеля и потенциальную проблему. Она явно была и тем, и другим.

Минуту спустя они сидели на заднем сиденье черного внедорожника с тонированными стеклами. Машина отъехала от подъезда, оставляя позади освещенные окна его квартиры, где уже работали уборщики. Гермиона сидела, прижавшись к дверце, смотря в окно. Она все еще держала в руках ту салфетку, свернутую в тугой, окровавленный комок.

Драко смотрел на ее профиль, освещенный мелькающими уличными фонарями.
— Зачем ты солгала? — спросил он тихо.

Она повернулась к нему. В полумраке салона ее глаза казались огромными.
— А что я должна была сказать? Правду? Что ты, Драко Малфой, врезал бутылкой Забини, защищая честь серой мыши? — В ее голосе прозвучала горькая, усталая ирония. — Это тебе не поможет. А мне... Мне это не нужно.

— Почему ты не сбежала сразу?
Она пожала плечами, и это движение было удивительно хрупким.
— Ты мог идти под суд. Или... или его друзья могли тебя добить, пока ты стоял в ступоре. Кто-то должен был сохранить хоть какую-то адекватность.

Он молчал, переваривая это. Она осталась не из жалости. Из прагматизма. И, возможно, из того самого странного понимания, что возникло между ними на крыше.
— Что теперь будет? — спросила она, глядя на его белую, до синевы вымытую руку, лежащую на колене.

— Теперь, — сказал он, глядя в темное стекло, за которым проплывал спящий, равнодушный город, — приедет мой отец.

Он сказал это так, как говорят о неминуемой, естественной катастрофе. О землетрясении. О смерче.

Машина везла их не в коттеджный поселок и не в больницу. Она ехала по темным улицам к старой, еще дореволюционной части города, где среди деревьев стояли несколько особняков, обнесенных высокими заборами. К одному из них — самому большому и мрачному — они и подъехали. Резиденция Люциуса Малфоя в Приозерске. Место, куда Драко привозили в детстве по большим праздникам и где он чувствовал себя еще более чужаком, чем в своем стерильном пентхаусе.

Машина остановилась. Гойл вышел, открыл дверь.
— Вас ждут внутри.

Драко вышел первым. Холодный ночной воздух обжег легкие. Он обернулся, протянул руку Гермионе, чтобы помочь ей выйти. Механический жест. Она взглянула на его руку, потом на его лицо, и после секундной паузы приняла помощь.

Они стояли перед тяжелой дубовой дверью под светом старомодного фонаря. Из-за двери не доносилось ни звука. Но они оба чувствовали — за ней их ждала расплата. Не школьная, не полицейская. Семейная. Та, от которой нельзя убежать с билетом на поезд.

Драко глубоко вдохнул, толкнул дверь. Она отворилась бесшумно.

Внутри, в холодном свете огромной хрустальной люстры, в кресле у камина, в котором не горел огонь, сидел Люциус Малфой. Он не читал, не пил. Он просто сидел и ждал. Его взгляд, тяжелый и безразличный, как глыба льда, перешел с бледного, испачканного кровью сына на девушку в выцветшем галстуке, стоявшую за его спиной.

Ад закончился. Начиналось чистилище. Или что-то гораздо хуже.