Клетка под цвет галстука

Давление началось в среду, как только распространились слухи о проекте. Забини, его «друг» с бордовым галстуком, привалился к его столу на перемене, пахну дорогим, но приторным одеколоном.

— Слухи — правда? Ты таскаешься по крышам с Грейнджер? Серой Мышью из сталинок? — Его ухмылка была отвратительна.

— У нас проект, — отрезал Драко, уставившись в экран своего КПК, где мигал значок пустого чата.

— «Проект», — передразнил Теодор Нотт, присоединившись. — У нее, говорят, совсем крыша поехала. Книжки, конспекты... Ты смотри, чтобы она тебе мозги не вынесла. Или уже?

Они смеялись. Драко чувствовал, как привычная пустота внутри начинает заполняться чем-то густым и горьким. Гневом. Не на них. На себя. На эту пьесу, в которой он был вынужден играть.

— Ладно, хватит о ботанше, — Забини хлопнул его по плечу. — Пятница. У тебя же дома свободно? Родители в отъезде? Говорят, у твоего отца в баре стоит какой-то коньяк, ради которого можно убить. Устраиваем вечеринку. Легендарную.

«Легендарную». В их лексиконе это означало: много дешёвого алкоголя, громкая музыка, бардак и возможность похвастаться перед теми, кого не позвали.

— Не хочу, — сказал Драко.

— Чего? — Забини прищурился.

— Не хочу бардака у себя дома. — Дом. Квартира. Тюрьма. Единственное его место, пусть и пустое. Идея осквернить его их присутствием была отвратительна.

— Ты что, скупердяйничаешь? — Нотт фыркнул. — Или боишься, что папочка запах почует? Да расслабься, все приберём.

«Все приберём». Они оставляли после себя только пустые бутылки, сигаретные окурки в цветочных горшках и чувство глубокой тошноты. Но давление нарастало. Это был вызов его статусу. Либо ты достаточно крут, чтобы устраивать дикие тусовки, либо ты — никто. А быть никот в их мире было хуже, чем быть Грейнджер.

Именно в этот момент его взгляд упал на неё. Она шла по коридору, пробираясь сквозь толпу, прижимая к груди стопку книг, её пыльный галстук болтался, как старый, забытый флаг. Она была всем, что они презирали. И всем, чего он втайне... нет, не завидовал. Что он наблюдал. С тем же холодным интересом, с каким смотрел бы на редкое, упрямое насекомое, ползущее против течения.

Идея возникла мгновенно, отвратительная и блестящая, как осколок стекла.
— Хорошо, — вдруг сказал он, поворачиваясь к Забини. — Вечеринка. Но я приглашаю кого хочу.

— Конечно, мажор, кого захочешь, — легко согласился Забини.
— Грейнджер.

Наступила секунда ошарашенного молчания. Потом взрыв хохота.
— Ты серьёзно? Серую Мышь? Зачем? Для прикола?
— Чтобы развлечься, — солгал Драко, глядя в пустоту. Саморазрушение должно быть полным. Если уж громить свою тюрьму, то так, чтобы не осталось камня на камне. Пусть она увидит. Пусть она презирает его окончательно. Или... Или что? Он сам не знал.

---

Приглашение он передал наспех, в пустом классе после химии, бросив ей на стол, как вызов.
— Пятница. Моя квартира. Будет вечеринка. — Он ждал насмешки, презрительной отповеди.

Гермиона подняла глаза от учебника. В её карих глазах он прочитал не насмешку, а холодное, аналитическое любопытство.
— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что приглашаю.
Она медленно закрыла книгу.
— Это что, шутка? Ты и твои бордовые друзья хотите посмеяться над тем, как я не вписываюсь?
— Возможно, — честно сказал он. — Или, может, я хочу посмотреть, как ты впишешься. Если захочешь.

Он ушёл, оставив её с карточкой-приглашением, наспех нацарапанной на обороте его старой визитки отца. Он был уверен, что больше не увидит её.

---

В пятницу вечером пентхаус превратился в чужой, враждебный корабль. Громкая, давящая электронная музыка из дорогой стереосистемы отца заглушала всё. Воздух был густым от сигаретного дыма и запаха перегара. «Бордовые» и присоединившиеся к ним «синие» заполонили пространство. Кто-то уже танцевал посреди гостиной, кто-то орал песни под караоке, кто-то с визгом играл в какую-то игру на его PlayStation 2.

Драко стоял у огромного окна, отделённый от всего этого стеной из стекла, за которым горел город. Он пил что-то крепкое и горькое прямо из бутылки, пытаясь притушить чувство надвигающейся катастрофы. Он смотрел, как Забини что-то растирает на зеркале в ванной, как Пэнси Паркинсон визжит, прыгая на его диване. Это была карикатура на ту жизнь, которая от него ожидалась. И он чувствовал себя не хозяином, а заложником в своём же аду.

И тогда он увидел её.

Она стояла в дверном проёме, одна, в простых джинсах и тёмном свитере. Никаких блёсток, никаких кричащих нарядов. Её глаза медленно скользили по комнате, впитывая детали: разлитое красное вино на светлом ковре, сломанную ветку огромного фикуса, девицу, целующуюся с парнем в углу. Её лицо было непроницаемым, но в осанке читалось одно: «Я знала, что так и будет».

Их взгляды встретились через толпу. Он ожидал увидеть осуждение. Увидел что-то худшее: понимание. Как будто она с первого взгляда разгадала весь этот жалкий спектакль и его роль в нём. Это обожгло сильнее любой насмешки.

Она двинулась вглубь, к столу с напитками, стараясь быть невидимой. Но в этом котле серая мышь была как красная тряпка. Первыми подошли две девицы из бордовых, что-то ляпнули ей, фальшиво улыбаясь. Гермиона что-то коротко ответила, отстранилась. Потом к ней пристал какой-то парень из синих, явно уже пьяный, пытаясь налить ей выпить. Она отказала, отойдя к балкону.

Драко наблюдал, как его внутреннее оцепенение начинало трескаться. Он видел, как Забини заметил её, как что-то сказал Нотту, и они оба усмехнулись. Он видел, как они начали двигаться в её сторону, словно акулы, учуявшие кровь.

Он оторвался от окна, начал пробираться сквозь толпу. Музыка была оглушительной, тела — липкими. Казалось, он движется в замедленной съёмке.

Когда он наконец вырвался на балкон, было уже поздно.

Гермиона была прижата спиной к холодному стеклу балконной двери. Забини стоял перед ней, слишком близко, одной рукой упёршись в стекло над её плечом, блокируя выход. От него разило алкоголем и агрессивным парфюмом.
— ...ну чего ты ломаешься, серая мышка? — его голос был сладок и отвратителен. — Расслабься. Ты же в гостях у золотой молодёжи. Покажи, как вы, умненькие, умеете веселиться.

Гермиона не кричала. Её лицо было бледным, но челюсть сжата. Она пыталась вывернуться, но его вторая рука схватила её за запястье.
— Отстань, — прозвучал её голос, чёткий и холодный, но Драко услышал в нём тончайшую дрожь. Дрожь не страха, а чистой, белой ярости.

— О, боевая! — Забини засмеялся и потянулся к её лицу.

В этот момент что-то в Драко лопнуло. Это была не ярость благородного защитника. Это была та самая тёмная, копившаяся годами ярость от бессилия, от пустоты, от тикающих часов, от отцовского презрения. Ярость на себя, на Забини, на этот город, на эту пародию на жизнь. Она вырвалась наружу с такой силой, что мысли отключились.

Он не помнил, как оказался рядом. Помнил только ощущение тяжести в руке — он машинально схватил по пути пустую бутылку из-под какого-то импортного пива. Помнил ледяное спокойствие, накрывшее его, как колпак.

Забини только начал поворачивать голову, услышав движение.

Драко не стал целиться. Он просто с силой, всем телом, вложив в удар всю свою отравленную жизнь, врезал тяжёлым стеклянным дном ему в висок.

Звук был глухим, влажным, ужасающе негромким в грохоте музыки. Забини рухнул на пол, как подкошенный, не успив издать ни звука. На светлом паркете тут же растеклось алое пятно.

Музыка не стихла. Но на балконе и в прилегающей части гостиной воцарилась мёртвая тишина. Все замерли, уставившись на лежащее тело и на Драко, который стоял над ним, всё ещё сжимая в руке горлышко бутылки. Стекло было треснувшим, в трещинах застревали тёмные капли.

Он поднял глаза. Его взгляд встретился с взглядом Гермионы. Её глаза были огромными, полными шока, но не ужаса. В них читалось стремительное осмысление случившегося. И вопрос.

Драко опустил бутылку. Она со звоном покатилась по полу.
— Уходите отсюда, — тихо, но так, что было слышно сквозь басы, сказал он, глядя на остолбеневших Нотта и Паркинсон. — Сейчас же. Иначе следующий — ты.

Ад начался по-настоящему только сейчас.