Клетка под цвет галстука

Город встретил Гермиону утренней серой слякотью и чувством, будто её облупили. Она оставила Драко на даче с скудными припасами – хлебом, консервами и бутылкой воды, прихваченными из дома. «Не выходи. Жди», – сказала ему на прощанье, а он лишь кивнул, сидя на скрипучей койке и глядя в запотевшее стекло.

Дома её встретила тишина, натянутая, как струна. Родители сидели на кухне. Они не кричали. Они смотрели на неё усталыми, испуганными глазами.
– Где ты была? – спросила мать голосом, в котором дрожали и злость, и облегчение.
– У Парвати. Заснула, прости, – солгала Гермиона, глядя в пол. Ложь обожгла горло, но правда была невозможна. «Я прятала мажора, которого избил его отец, в нашей развалюхе».
– Нам звонили из школы, – тихо сказал отец. – Спрашивали, дома ли ты. Говорили, что вчера была какая-то драка на вечеринке у Малфоева. Ты... ты там была?
Вопрос повис в воздухе. Гермиона почувствовала, как всё внутри сжимается.
– Была. Но я ничего не делала. Просто ушла.
Родители переглянулись. В их взгляде читалось недоверие, но и страх – страх задать следующий вопрос, страх узнать, что их дочь впуталась во что-то опасное и непоправимое.
– Гермиона... эти люди... они не нашего круга, – осторожно начала мать. – Ты можешь пострадать.
– Я знаю, – резко сказала Гермиона и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Она чувствовала себя последней дрянью. Они боялись за неё, а она врала им и прятала того, из-за кого их страхи могли стать реальностью.

В понедельник школа ждала её, как ловушка. Шёпот в раздевалке замолкал при её появлении. Взгляды – колючие, оценивающие, злорадные – провожали её по коридорам. Пэнси Паркинсон прошла мимо, не глядя, но её тонкий, ядовитый голосок долетел до Гермионы:
– Смотри-ка, санитарка вернулась. Вытирала сопли нашему Забини? Хорошо отмылась от крови?
Гермиона сжала книги и прошла мимо, чувствуя, как жар стыда и ярости поднимается к щекам. Но это было только начало.

К концу дня она обнаружила, что дверца её шкафчика испачкана чьей-то помадой. Короткое, уродливое слово: «ШЛЮХА». Кто-то из «бордовых» подсунул ей в сумку скомканный презерватив. А когда она открыла свой учебник по литературе, оттуда выпал листок с напечатанным текстом: «Тварь. Знаем, где живут твои родители-врачи. Будь осторожна».

Это был уже не просто школьный трёп. Это была угроза. Холодная, взрослая, пахнущая настоящей грязью. Гермиона стояла в пустом кабинете после уроков, сжимая в руке этот листок, и её трясло. Не от страха. От бессильной, всепоглощающей ярости. Они трогали её семью. Её последнее, самое святое.

---

Тем временем на даче царила иная, гнетущая тишина. Драко научился растапливать печь – неумело, чадяще, но огонь давал хоть какое-то тепло. Он жил в подвешенном состоянии: вне времени, вне системы. Его мир сузился до четырёх стен, треска дров и мыслей, которые грызли его, как голодные крысы.

Он думал о Гермионе. О её твёрдом взгляде в кабинете отца. О её руках, прижимавших салфетку к ране Забини. Она была в городе одна, под прицелом. Из-за него.

Мысли об отце он гнал прочь. Они были чёрными и вязкими, как мазут. Вместо этого он начал копаться в памяти, выуживая обрывки разговоров, мельком увиденные документы, случайные фразы Люциуса по телефону. Его отец не был кристально чист. Никто из их круга не был. Бизнес в девяностые, «откаты» на муниципальных контрактах, тенистые схемы с химкомбинатом... Драко всегда делал вид, что не слышит, не видит. Это было частью фона, как цвет обоев. Теперь этот фон стал оружием.

У него не было доступа к компьютеру или документам. Но у него были имена, даты, названия фирм-однодневок. И главное – у него был страх Забини. Трусливый, приземлённый страх сына другого нувориша, который не хотел, чтобы папины грязные делишки всплыли наружу.

Он дождался темноты и, натянув капюшон, вышел из дачи. В семи километрах, на окраине города, был ржавый таксофон. Драко шёл по тёмной просёлочной дороге, чувствуя, как каждый звук – шорох листьев, вой ветра – кажется враждебным. Он был беглецом. И впервые в жизни это чувство было горьким, но чистым.

У таксофона он достал из кармана монету и набрал номер Забини. Тот поднял трубку после второго гудка, голос сонный, раздражённый.
– Алло?
– Это Малфой, – тихо сказал Драко.
На той стороне воцарилась мёртвая тишина, потом слышный вздох.
– Чёрт... Где ты? Все ищут. Твой отец...
– Заткнись и слушай, – перебил его Драко. Его голос был низким, ровным, без единой нотки привычного высокомерия. Это был голос человека, которому нечего терять. – Я знаю про «Северный транзит». Про ваши поставки реактивов с комбината через фирму «Вектор». Знаю, сколько и кому откатили в мэрии в 2002-м. Хочешь, чтобы эти цифры и имена оказались не только у меня?
Молчание на том конце было таким густым, что его можно было резать. Драко слышал, как у Забини перехватило дыхание.
– Ты... ты блефуешь.
– Проверь. Попробуй тронуть ещё раз Гермиону Грейнджер. Или её родителей. Слово. Взгляд. Любой намёк. И первый же факс с подробностями полетит в областную прокуратуру и в офис того самого конкурента твоего отца, о котором ты так боишься. Ты думаешь, мой отец уничтожит меня за это? Может быть. Но перед этим он и твоего отца в грязь втопчет. Понял?
В трубке послышалось частое, поверхностное дыхание.
– Понял, – наконец прошипел Забини. – Чёрт тебя дери, Малфой.
– Прекрати травлю. Сейчас. И передай всем остальным бордовым и синим: она под защитой. Не моей. Своей собственной. И той информации, что у неё теперь есть. – Он сделал паузу, чтобы слова врезались. – Мы поняли друг друга?
– Поняли.
Драко положил трубку. Рука дрожала. Не от страха. От адреналина. Он только что разговаривал с Забини не как обиженный мажор, а как равный. Хуже того – как угроза. И это... это давало странное, головокружительное ощущение власти. Не власти денег или имени. Владеть страхом. Знать грязь и уметь её использовать.

Он вернулся на дачу уже под утро, продрогший, но собранный. Теперь нужно было предупредить Гермиону. Но как? У неё не было мобильного. Придётся ждать её следующего визита.

---

Она приехала через два дня на стареньком отцовском «Запорожце», якобы за книгами на дачу. Когда она вошла, её лицо было серым от усталости, под глазами – тёмные круги.
– Они убрались, – сказала она первым делом, скидывая куртку. – Как по волшебству. Шёпот прекратился. Пакости – тоже. Даже Паркинсон на меня не смотрит. Что случилось?
Драко, греющий руки у печки, обернулся.
– Я поговорил с Забини.
– Как? – её глаза расширились.
– Нашёл способ. Объяснил ему, что твоя безопасность теперь в его прямых интересах.
– Чем ты пригрозил?
Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то новое. Не пустоту. Холодную, отточенную сталь.
– Тем, что знаю, где зарыты трупы его семьи. И моего отца. И что если с тобой что-то случится, эти трупы выкопают.
Гермиона замерла. Потом медленно кивнула.
– Жестоко, – прошептала она.
– Эффективно, – поправил он. – Это единственный язык, который они понимают. Я больше не буду прятаться здесь, пока они мучают тебя там.
Она подошла к окну, глядя на заснеженный, уродливый пейзаж.
– А что дальше, Драко? Этот шантаж – временная мера. Через неделю кончается твой срок. Твой отец...
– Мой отец получит не того сына, которого он отправил сюда, – тихо сказал Драко. – Он получит того, кто научился бить грязно. И он либо примет новые правила, либо... – он не договорил.
– Либо что?
– Либо я использую то, что знаю, по-настоящему. Не для защиты. Для нападения.
Гермиона обернулась и посмотрела на него. На этого бледного, измождённого юношу в грязном свитере, с тёмными кругами под глазами, который говорил о корпоративной войне так, как другие говорят о погоде. В нём не осталось и следа того мажора с крыши. Это был другой человек. Опасный. Решительный. И, возможно, окончательно сломанный.

Но когда он подошёл к ней, его рука, протянутая, чтобы поправить прядь волос у её виска, дрожала.
– Я не дам им тебя тронуть, – сказал он так просто, как констатируют факт. – Никогда.
И в этот момент Гермиона поняла страшную вещь. Она ему верила. И это пугало больше, чем все угрозы Забини и гнев Люциуса Малфоя. Потому что это значило, что теперь они связаны не просто обстоятельствами. Они связаны этой новой, тёмной силой, которая родилась в нём. И ей предстояло решить, сможет ли она принять эту силу. Или станет её следующей жертвой.