Глава 4: Крыша
Идем», — бросил Драко, появляясь в пустом коридоре после последнего урока, и даже не оглянулся, уверенный, что она последует.
Гермиона, застигнутая врасплох у своего шкафчика, хотела огрызнуться, спросить «куда» и «зачем», но её опередил приступ любопытства. Да и он шёл так быстро, что спорить было бы просто физически неудобно.
Он повёл её не к выходу, а вглубь здания, к старому, редко используемому крылу, где пахло пылью и старой краской. Они поднялись по узкой служебной лестнице, прошли мимо двери с табличкой «Чердак. Вход воспрещён», и он, не колеблясь, толкнул тяжёлую металлическую дверь, которая вела ещё выше.
На них обрушился поток холодного, свежего, колючего ветра. И вид.
Гермиона замерла на пороге. Они были на плоской, заброшенной части крыши лицея. Отсюда Приозерск открывался, как грязная, но поразительно подробная карта. Прямо под ними — школьный двор и забор. Дальше — череда панелек, похожих на гигантские серые коробки из-под обуви. Вправо — чадящие трубы химкомбината, влево — кричащая неоном вывеска «Европарка». И на самом горизонте — тусклая полоска леса, за которым, как она знала, уже ничего не было, кроме такого же унылого городка.
— Зачем мы здесь? — спросила она, ежась от ветра. — У нас проект, а не урок географии.
— Проект здесь, — Драко махнул рукой, обводя панораму. — Весь. Социальные лифты, говоришь? Лифтов нет. Есть это. — Он указал на особняки в коттеджном посёлке. — И это. — Его палец переместился на спальные районы. — И ты хочешь доказать, что можно перепрыгнуть из одного «этого» в другое. Смешно.
Он подошёл к низкому парапету, сел на него, свесив ноги в пустоту. Безрассудно. Гермионе стало не по себе.
— И это твой аргумент? Сидеть на крыше и смотреть свысока? Буквально.
— Это не аргумент. Это факт. А сюда я привёл тебя, потому что в школе нет мест, где тебя не достанут. Даже в библиотеке есть Норрис. А здесь... — он замолчал, вглядываясь в даль.
Гермиона нерешительно подошла, оставаясь на почтительном расстоянии от края. Ветер трепал её волосы и холодными пальцами забирался под пиджак. Она села на старую, перевёрнутую бетонную плиту.
— Почему ты всегда один? — спросила она неожиданно для себя самой. — У тебя же есть вся эта... свита. Забини, Нотт.
Драко фыркнул.
— Свита. Точное слово. Они как аксессуары. Как эта крыша. Должны быть, потому что так полагается. Не потому что нужны.
— И что тебе нужно?
Он повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то острое, почти злое.
— Тебе-то какое дело, Грейнджер? Хочешь добавить в проект главу «Психология мажора»?
— Я просто не понимаю, — не отступала она, игнорируя его колкость. — У тебя есть всё. Почему ты выглядишь так, будто тебе нечего терять? Будто тебе уже всё равно.
Он долго молчал. Мимо пролетела ворона, каркая.
— Ты слышала когда-нибудь тиканье часов в пустой трёхкомнатной квартире? — спросил он наконец, глядя не на неё, а куда-то поверх крыш. — Не обычных, а этих, дорогих, с боем. Тик. Так. Тик. Так. Они отбивают не время. Они отбивают пустоту. По кускам. Пока она не заполнит всё. Вот тогда и становится всё равно.
Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это не было жалобой. Это был диагноз. Произнесённый таким ровным, клиническим тоном, что было страшнее любой истерики.
— А у тебя? — он вдруг перевёл взгляд на неё. — Что отбивают твои часы, Грейнджер? Обратный отсчёт до побега?
— Да, — честно ответила она, не опуская глаз. — Каждый день. Каждая оценка. Каждая прочитанная книга. Это щелчок. Приближение.
— И когда отсчёт закончится, ты станешь счастливой?
Вопрос застал её врасплох.
— Я... Я стану свободной.
— Свободной от чего? От этого? — Он снова махнул рукой на город. — А что у тебя будет взамен?
— Будущее! — вырвалось у неё. — Возможности. Люди, которые мыслят шире, чем галстук и скидка в «Европарке».
Он медленно покачал головой, и в его взгляде снова появилось это странное, почти физическое понимание.
— Наивно. Но... завидую.
Эти два слова повисли в холодном воздухе, звеня искренностью, от которой у Гермионы перехватило дыхание.
Он завидовал. Ей. Девочке с выцветшим галстуком, живущей в «сталинке» с вечно уставшими родителями. В этом было что-то настолько перевёрнутое, настолько нелепое и трагичное, что вся её ярость и предубеждения на мгновение рассыпались в прах.
— Данные, — вдруг сказал он, спрыгивая с парапета. — По оттоку. Я посмотрел. За пять лет из города уехало сорок семь процентов выпускников лицея. Из них назад вернулись восемьдесят. В основном те, у кого родители здесь. Круг замкнулся. Социальный лифт, Грейнджер, — это лифт в подвал. Он едет только вниз.
Он протянул ей смятый листок из блокнота с несколькими столбцами цифр. Его почерк был резким, угловатым.
Гермиона взяла листок, машинально пробежалась глазами по цифрам. Они подтверждали всё, чего она боялась. Ловушка. Но в её случае знание было оружием.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Не за что. Это не поможет.
— Поможет мне.
Он посмотрел на неё, и в серых глазах, почти сливающихся с цветом его галстука, промелькнуло что-то неуловимое. Что-то вроде удивлённого уважения.
— Упрямая.
— Это единственное, что у меня есть.
Он кивнул, как будто приняв этот факт. Потом повернулся к двери.
— Идём. Замёрзнешь.
Они спустились в тишине, но теперь это молчание было иным. Не враждебным. Тяжёлым, но общим. Как будто они оба несли один и тот же груз, только с разных концов.
На прощание, уже у выхода из школы, он сказал, не глядя на неё:
— Завтра. Библиотека. После пятого. У Поттера с Макмилланом будет выходить, можно занять их стол.
— Поттер? — удивилась Гермиона.
— Да. Синий галстук. Тот, что вечно возится с моторами. Неважно. Будешь?
— Буду.
Он кивнул и зашагал прочь, в сторону новостройки, высокий и одинокий на фоне вечернего неба.
Гермиона же пошла своей дорогой, к «сталинкам». В руке она сжимала листок с цифрами — доказательство тупика. И странное, непонятное чувство, что в этом тупике она, оказывается, не одна. Что есть ещё один человек, который тоже упёрся в эту стену и просто ждёт, глядя на неё, не веря, что её можно сломать.
А она сломает. Обязательно. Возможно, даже ему назло.