Ультрамариновый свет Вегаса

Месяц пролетел как пуля.

Я была постоянно с родителями, забиралась к ним под бок, как в детстве, ходила с мамой по магазинам, смотрела с отцом старые комедии.

Мы гуляли, смеялись, и я старалась запомнить каждую мелочь, каждую морщинку на их лицах, каждый звук их голосов.

Было, конечно, страшно — этот тихий отсчёт в глубине души. Но было и пьяняще интересно.

Интересно вообще обо всём, что ждало впереди.

Мы с Аланом тоже гуляли по всему Вегасу, как будто я пыталась впитать в себя и этот город, который скоро должен был стать для меня другим.

— Почему мы так долго гуляем? — спросила я в один из таких вечеров, когда мы шли по почти безлюдной набережной.

— Какое-то время ты будешь сидеть только дома, — ответил он ровно, глядя прямо перед собой.

— Это ещё почему? — я остановилась.

Он повернулся ко мне, его лицо было серьёзным.

— Потому что ты можешь напасть на кого-то. Первые месяцы... Инстинкты будут сильнее тебя. Будешь учиться всему с нуля. Контролировать силу, скорость, голод... Особенно голод.

— И сколько я буду так сидеть? — прошептала я, и сердце ёкнуло от внезапного страха перед заточением.

— Ну... — он вздохнул, — От пяти месяцев до двух лет. Всё зависит от того, как быстро ты научишься управлять собой.

Я округлила глаза.

Два года в четырёх стенах?

Он увидел мой ужас и мягко взял меня за подбородок.

— Не переживай. Со мной они пролетят быстро. Я обещаю.

Мы вернулись в особняк.

Я села в гостиной, пытаясь осмыслить предстоящие годы добровольного заточения.

В комнату вошёл Кайл и, увидев моё выражение лица, сел напротив.

— Боишься, Луиза? — спросил он прямо, без предисловий.

— Нет, — мотнула я головой, но тут же выдала правду. — То есть да... От того, что я буду просто сидеть дома... Годы...

Кайл тихо фыркнул.

— Не переживай. Они быстро пролетят. И, конечно, ты ведь не будешь всегда дома.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Но Алан сказал...

— Алан обобщил, — перебил Кайл, делая лёгкий жест рукой. — Он имел в виду, что по большей части ты будешь дома, но и выходить на улицу ты тоже будешь. С тобой будут ходить все. Либо по очереди, либо все вместе.

Он откинулся на спинку дивана, его взгляд стал немного отстранённым, будто он вспоминал собственный опыт.

— Потому что поначалу ты будешь сильнее всех. Новички всегда самые сильные. Необученная, неконтролируемая сила — это опасно. Но запирать тебя в четырёх стенах на годы — это не выход. Тебе нужна практика. В контролируемой среде.

Его слова принесли неожиданное облегчение.

— Так же потом тебе надо будет показываться старейшинам, — продолжил Кайл, возвращаясь к серьёзному тону. — Чтобы они, во-первых, поняли, что ты новая, и что ты под крылом. Это обезопасит и тебя, и нас от лишних вопросов.

— Поняла, — кивнула я, снова чувствуя лёгкий холодок страха при упоминании имени старейшины.

В этот момент в гостиную вошёл Лео и развалился на диване рядом с Кайлом.

— А ты вообще знаешь, как тебя превращать будут? — спросил он, поднимая бровь с характерной ухмылкой.

— Ну, наверное, как и большинство... — я немного смутилась. — Выпьет кровь и даст свою... — прошептала я.

— Да, — кивнул Лео, но в его глазах заплясали чертята.

— Ну, это точно не как тебя! — вдруг фыркнул Кайл, и его плечи затряслись от сдерживаемого смеха.

— Заткнись! — рявкнул Лео, но без настоящей злобы.

— А как он превратился? — не удержалась я от любопытства.

— Никак! — выпалил Лео, и сам чуть не рассмеялся, откидывая голову на спинку дивана.

— Ой, я не могу... — Кайл уже хохотал во весь голос.

— А его лошадь сбила с повозкой и вампира, который его... Преследовал, — сквозь смех вставил Итен, подходя и устраиваясь на подлокотнике кресла рядом со мной. — И кровь того хлюпнула в Лео по случайности.

— Итен! — проворчал Лео, но было видно, что он и сам давно смирился с этой нелепой историей.

— Да что не так? — пожал плечами Итен. — Она же своя. Теперь будет знать, что не все мы превращались под романтичную музыку и при свечах.

Эта абсурдная история разрядила напряжение.

Я смеялась вместе с ними, глядя на Лео, который делал вид, что страшно оскорблён, и понимала, что каким бы трудным ни был предстоящий путь, я прохожу его с самыми странными, но самыми верными спутниками, какие только могли быть.

В гостиную вошёл Алан.

Он был чуть напряжён, его взгляд сразу же нашёл меня, изучающий и полный невысказанной тревоги.

В этот момент Одри, словно яркая бабочка, выпорхнула из-за угла и набросилась на Лео сзади, обвив его шею руками.

— Дай-ка я Луизу запомню смертной! — она выдохнула с преувеличенной драматичностью, а затем подбежала ко мне и взяла меня за обе щеки, заставляя сделать «рыбье лицо». — Эх, теперь я буду только одна смертная в вашей компании! Совсем одна!

Я попыталась что-то сказать сквозь сжатые её пальцами губы, но получилось лишь невнятное мычание.

Лео, наблюдая за этой сценой, усмехнулся.

— Не переживай, розочка, — сказал он, подходя и мягко отцепляя её руки от моего лица. — Скоро и ты перейдёшь на тёмную сторону. А пока — наслаждайся своим уникальным статусом.

Одри надула губки, но в её глазах светилась улыбка.

Алан тем временем подошёл ко мне и молча положил руку мне на плечо. Его прикосновение было твёрдым и успокаивающим.

Он не говорил ничего, но его взгляд говорил обо всём — о страхе, о решимости, о обещании быть рядом.

Вся нелепая веселость момента вдруг ушла на второй план, уступив место осознанию того, что следующий раз, когда мы все соберёмся здесь, всё будет по-другому.

— Пора, — прошептал Алан, и его голос прозвучал как приговор и как ключ, отпирающий дверь в новую жизнь.

Я встала резко, почти подпрыгнув, сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах.

— Удачи, — улыбнулся Итен с дивана. — А можно посмотреть?

— Нет, — отрезал Алан, его рука легла мне на спину, направляя к выходу из гостиной.

— П-п-п-ф. Ну и пожалуйста! — с преувеличенной обидой вздохнул Итен, откидываясь на спинку.

— Давай, Луиза... — выдохнула Одри, и в её голосе слышалась и поддержка, и собственная грусть.

Кайл и Лео просто смотрели на нас — первый с невозмутимой серьёзностью, второй — с привычной полуулыбкой, в которой, однако, читалось понимание всей важности момента.

Мы вышли в коридор и стали подниматься по лестнице.

И тут навстречу нам спускался Вайш.

Он остановился, его пустой взгляд скользнул по мне, затем перешёл на Алана, и снова уставился на меня.

— Я надеюсь, она хорошо подумала, — тихо, но отчётливо выдохнул он и, не дожидаясь ответа, продолжил свой путь вниз, растворившись в полумраке.

Эти слова, прозвучавшие как последнее предупреждение, заставили моё сердце ёкнуть.

Но было уже поздно оглядываться.

Рука Алана на моей спине была твёрдой и неумолимой.

Мы поднимались выше, и с каждой ступенькой моя старая жизнь оставалась где-то там, внизу, в свете гостиной, наполненной голосами тех, кто вскоре должен был стать моей единственной семьёй.

Комната Алана.

Он приглушил свет, оставив лишь тусклый ночник, отбрасывающий длинные, пляшущие тени.

Я посмотрела на него, ища в его чертах уверенность, страх, что угодно.

Он смотрел прямо мне в глаза, и прямо на моих глазах его ясные голубые зрачки начали заливаться глубоким, светящимся алым цветом, словно расплавленное железо.

Он не сказал ни слова. Просто наклонился и поцеловал меня.

Его губы были твёрдыми и холодными, а в их прикосновении была вся тяжесть предстоящего.

Я ответила ему, вкладывая в этот поцелуй всё своё доверие, весь свой страх и всю свою надежду.

Это был последний поцелуй смертной девушки, и первый шаг в вечность.

— Моя прекрасная, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, прозвучал с непривычной нежностью, смешанной с грустью.

— Алан... — его имя сорвалось с моих губ как мольба, как последний якорь в реальности, которая вот-вот должна была рухнуть.

Он, казалось, почувствовал мою дрожь, моё напряжение. Его руки, лежавшие на моих бёдрах, разжались.

Вместо того чтобы вести меня к кровати, он мягко обнял меня и просто притянул к себе, дав мне возможность опереться на его грудь.

— Тебя надо расслабить... — его шёпот прозвучал прямо у моего уха. — Давай сначала просто полежим...

Он медленно, не отпуская меня, повёл нас к кровати.

Мы опустились на матрас, и он улёгся рядом, всё так же держа меня в объятиях.

Его пальцы принялись медленно, ритмично водить по моей спине, разглаживая напряжение в мышцах.

Он не торопился.

Он давал мне время — время привыкнуть, время принять, время просто побыть с ним в последние моменты моей человеческой жизни.

— Я сделаю всё через шею, — прошептал он, его губы коснулись моей кожи чуть ниже уха, вызывая мурашки. — Сначала выпью твою кровь, оставив чуть-чуть, чтобы ты была в сознании. Затем налью тебе в рот свою кровь, ты проглотишь. Потом я допью тебя полностью и волью свою через укус. Всю.

Его слова были чёткими, выверенными, как инструкция к древнему ритуалу.

— Хорошо... — выдохнула я, закрывая глаза и пытаясь не думать о боли, о том, как моя жизнь будет буквально выпита из меня, чтобы затем быть заменённой его вечной сущностью.

Его рука легла мне на затылок, мягко, но неумолимо направляя мою голову, подставляя шею под его губы.

Я чувствовала, как его дыхание становится чаще, а моё собственное сердце колотится в предсмертной агонии — агонии одной жизни и рождении другой.

— Не бойся, — его последний шёпот прозвучал как обманчивое утешение, и затем я почувствовала острое жжение — его клыки мягко, но решительно вошли в мою плоть.

Алан сделал первый большой глоток. Моё тело дёрнулось, как от удара током, а его пальцы крепче впились в мои волосы, прижимая к кровати.

Второй глоток — и по телу разлилась странная, тяжёлая слабость.

Он пересел на меня сверху, всем весом пригвоздив к матрасу.

Мои руки инстинктивно взметнулись, пытаясь оттолкнуть его, но он мягко, но неуклонно поймал их своими и прижал к простыне по бокам от моей головы.

Третий глоток.

Четвёртый.

Пятый...

С каждым долгим, мерзко хлюпающим глотком сознание начинало уплывать.

Свет от ночника расплывался в мутные пятна, глаза закатывались, пытаясь поймать фокус на его лице, склонившемся над моей шеей.

— Так... — его голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Он оторвался от моей шеи.

Я слабо ахнула, когда он резкими движениями прокусил своё собственное запястье.

Тёмная, почти чёрная в полумраке кровь тут же выступила наружу.

Он прижал рану к моему рту, разжимая мне челюсти пальцами. Густая, тёплая и невыносимо сладкая жидкость хлынула мне на язык.

Я инстинктивно сглотнула — и что-то дрогнуло внутри, будто сдвинулась с места огромная, древняя шестерня.

Затем он снова взял мои запястья, сжал их так, что кости хрустнули, и снова впился в шею. Теперь он пил жадно, глубоко, без перерыва, высасывая из меня последние остатки жизни.

Моё сердце, ещё недавно бешено колотившееся, теперь билось медленнее, всё ленивее, словно заводная игрушка, у которой кончается пружина.

Сознание уплывало окончательно, мир сузился до темноты, звука его глотков и далёкого, затухающего стука в собственной груди.

Я уже почти отключилась, когда почувствовала, как начинает вливает в меня что-то.

Это текло в меня, заполняя пустоту, которую он сам и создал, в тот самый миг, когда моё сердце должно было сделать свой последний, одинокий удар и затихнуть навсегда.

Но оно не затихло.

Вместо этого в груди вспыхнул новый, чужой огонь — яростный, вечный и леденящий.

Сердце сделало последний, одинокий удар. И тут же, будто взорвавшись изнутри, забилось снова — яростно, дико, с такой силой, что рёбра, казалось, треснут.

Это был молот, кузнечный молот, выковывающий что-то новое на месте старого.

Лёгкие, которые только что просили воздуха, внезапно заполнились огнём. Не метафорическим. Настоящим, обжигающим пламенем, которое выжигало всё внутри.

Каждый альвеол, каждый бронх горел агонией перерождения.

Моё тело выгнулось на кровати неестественной дугой, одержимое судорогой, которая выворачивала суставы, ломала привычные оси.

Позвоночник хрустел, перестраиваясь.

Горло сдавило невидимой рукой, перекрывая воздух, которого мне больше и не нужно было.

Я не могла дышать, я могла только гореть и ломаться.

За секунду перед глазами, залитыми чёрными и алыми пятнами, пронеслась вся жизнь.

Первый смех. Слёзы над содранной коленкой. Лица родителей. Голос Хлои. Поцелуй Алана.

Тысячи мгновений, сложившихся в «меня», теперь стирались, сгорали в этом аду, чтобы освободить место для чего-то другого.

Слёзы, горячие и бесполезные, ручьями стекали по вискам, смешиваясь с потом.

Меня трясло в конвульсиях, тело било о матрас в такт бешеному стуку нового сердца.

Алан не отпускал. Его объятия были стальным обручем, единственной точкой опоры в этом хаосе распада.

Он держал меня крепко, почти жестоко, прижимая к своей груди, не дав разлететься на куски.

Из моего горла, сквозь стиснутые зубы, вырвался нечеловеческий, хриплый вопль, полный такой первобытной муки, что, казалось, сама комната содрогнулась.

— А-а-а... — это был звук умирающей человеческой души и рождающегося монстра одновременно.

Алан не останавливался.

Чем больше его тёмная, вампирская сущность вливалась в меня, заполняя опустевшие сосуды и перестраивая ткани, тем невыносимее становилась боль.

Она уже не была просто огнём — теперь это было похоже на то, что в меня заливали расплавленный металл, который застывал, ломал кости и снова плавил их, формируя заново.

Моя правая рука, всё ещё зажатая в его хватке, вдруг резко дёрнулась и вывернулась в суставе с отвратительным, глухим хрустом.

Я не кричала — у меня уже не было на это воздуха.

Лишь короткий, свистящий выдох вырвался из перекошенного рта.

Боль была настолько острой и конкретной, что на мгновение перекрыла всё остальное — этот дикий перелом на фоне всеобщего внутреннего разрушения.

Алан лишь сильнее прижал мою изуродованную руку, не давая ей дёргаться, и продолжил вливать в меня себя.

Его воля была холодной и неумолимой скалой, против которой разбивались все мои мольбы и конвульсии.

Он знал, через что я прохожу и он доводил это до конца, каким бы ужасным ни был процесс.

Сердце в груди забилось с такой неистовой силой, что казалось — вот-вот разорвёт плоть и выпрыгнет наружу, оставив кровавую дыру.

Алан уже перестал вливать в меня свою сущность.

Он просто смотрел, его лицо было бледным и напряжённым маской, но я почти не видела его — мир расплывался в кроваво-алом тумане.

Все мышцы свело так, что челюсти сами собой сомкнулись до хруста.

Я почувствовала тёплую, солёную струйку, побежавшую из носа. Затем ещё одну — из уголка рта.

Кровь.

Она текла, смешиваясь со слезами и потом, символ окончательного разрушения моего человеческого тела.

Последнее, что я успела увидеть перед тем, как тьма накрыла с головой — Алан наклонился и мягко, с бесконечной нежностью, поцеловал меня в лоб.

Его губы были прохладными на моей пылающей коже.

И тогда сердце остановилось.

Не замедляясь, не сбиваясь. Просто замерло.

Один последний, оглушительный удар — и тишина.

Абсолютная, всепоглощающая тишина внутри.

И потом — ничего. Только чёрная, беззвёздная пустота.