Ультрамариновый свет Вегаса

Сегодня у Одри был день рождения.

Она была невероятно красивой — надела короткое платье цвета фуксии, которое идеально сочеталось с её теперь уже ярко-розовыми волосами.

Я протянула ей конверт.

— С днём рождения! — воскликнула я, обнимая её. — Тебе теперь двадцать! Взрослая.

— Спасибо, — она сияла, принимая конверт и понимающе кивая. — Ты угадала, я как раз хотела новые наушники.

— Старше меня по человеческим меркам... Милфа, что ли? — с невозмутимым видом поинтересовался Лео, целуя её в щёку.

Одри фыркнула и легонько толкнула его.

— Лео! Всего на год, придурок!

— Год, век... Какая разница, когда ты выглядишь на восемнадцать, — парировал он, обнимая её за талию и притягивая к себе.

В этот момент с кухни донёсся голос Итена:

— Кстати о «милфах»... Марсела, а печенье уже достали из духовки? Пахнет так, будто оно вот-вот станет историческим артефактом.

Марсела, проходя мимо с подносом, с убийственным спокойствием ответила:

— Оно выдержано в лучших традициях, Итен. Как и ты. Только без намёка на сладость.

Все рассмеялись, а Одри, всё ещё прижатая к Лео, сияла, как и полагается имениннице, окружённой своей безумной, но любящей семьёй.

— Лео, потом поедем домой к моим родителям. Мама по тебе скучает, — проговорила Одри, глядя на него с улыбкой.

— М-м, я тоже по ней скучаю, — ответил Лео с лёгкой, почти незаметной ухмылкой. — Она ведь до сих пор оставляет для меня пакетик с гранатовым соком в холодильнике, когда знает, что мы приедем. Милая женщина.

— Лео! — Одри засмеялась, толкая его плечом, но было видно, что ей нравится эта лёгкость, с которой он вписался в её человеческую жизнь.

В этот момент Алан, стоявший рядом со мной, мягко обнял меня за плечи, притянув к себе.

Его губы коснулись моего виска.

— Смотри, как они, — прошептал он, и в его голосе звучала тёплая, спокойная нота. — Почти как нормальная пара.

— Они и есть нормальная пара, — ответила я, прислоняясь к его груди.

Алан тихо фыркнул, и его дыхание разнесло по моей коже запах лаванды.

— Нам до их «нормальности» ещё далеко, bomboane, — сказал он, и его рука нежно сжала моё плечо. — Но, чёрт возьми, мы стараемся.

Мы с Аланом сегодня решили прогуляться после дня рождения. Поехали на что-то вроде пикника.

Ну, конечно, есть буду только я, а он будет пить свою кровь из термоса, заботливо замаскированного под обычную кофейную колбу.

Мы нашли свободный холмик в парке, с которого открывался вид на беговые дорожки и играющих детей.

Расстелили плед, и я устроилась, достав свои бутерброды.

Алан сел рядом, его спина была идеально прямой, а взгляд скользил по окрестностям с привычной бдительностью.

— Расслабься, — сказала я, откусывая. — Никто не придёт отбирать у меня сэндвич с индейкой.

— Я не за твой сэндвич беспокоюсь, — он открутил крышку своего термоса, и в воздухе на мгновение повеяло сладковатым металлом. — Ты — единственная ценность здесь. И ты пахнешь куда аппетитнее, чем эта индейка.

— Лестно, — фыркнула я, но покраснела.

Мы сили молча, наблюдая, как заходит солнце, окрашивая небо в оранжевые тона.

Было странно и прекрасно — эта обыденная картина и наша сверхъестественная реальность, существующие в одном моменте.

Он — вечный страж, а я — его хрупкий, временный якорь в этом шумном, живом мире.

Я наклонилась и поцеловала Алана, чувствуя, как его губы, ещё хранящие лёгкий привкус меди, мягко отзываются на мои.

Его рука поднялась и запуталась в моих волосах на затылке, пальцы нежно впились в кожу, удерживая меня в этом поцелуе.

— Самая красивая, — прошептал он, отрываясь всего на сантиметр, и его дыхание смешалось с моим.

Я улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

В его глазах, таких ясных и голубых сейчас, не было ни капли насмешки, лишь тихая, безоговорочная нежность.

— Алан, — прошептала я, и голос дрогнул от нахлынувших эмоций.

— Да? — он склонил голову набок, его пальцы нежно поглаживали мою щеку.

— Только без ругательств. И не говори мне «это проклятье».

— Нет, — его взгляд стал серьёзным, но он не отвёл глаз.

— Да! — выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Мы должны поговорить об этом. Я хочу, чтобы ты обратил меня. Я хочу быть с тобой вечность.

— Ты не понимаешь... — начал он, и в его голосе снова зазвучала знакомая боль.

— Я понимаю! — я чуть ли не крикнула, хватая его за руку. — Я всё прекрасно понимаю! Я осознаю свои мысли, свои слова! Да, я увижу, как стареют мои родители, друзья... — голос снова предательски дрогнул. — Да и друзей у меня теперь нет, кроме вас! Я бы всё равно похоронила своих родителей, когда они состарятся... Это часть жизни, но потерять тебя... — я сжала его пальцы так, что кости хрустнули. — Это не часть жизни. Это конец для меня...

Слёзы, наконец, потекли по моим щекам, но я не отводила взгляд, заставляя его видеть всю глубину моего отчаяния и решимости.

— Я не хочу быть твоей памятью, Алан. Я не хочу быть твоей болью. Я хочу быть твоей вечностью. Даже если это будет ад. Мне всё равно. Лишь бы с тобой.

— Иза... — его голос сорвался, и он прижал лоб к моему, закрыв глаза. Его пальцы дрожали на моей щеке. — Ты просишь меня о самом страшном, что я могу сделать.

— Я прошу тебя о единственном, что имеет для меня смысл! — я вцепилась в его запястья, не дав ему отступить. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня иногда? Как будто я уже начинаю увядать. Как будто каждый день для тебя — это отсчёт до того момента, когда я начну от тебя уходить.

Он резко вдохнул, его глаза вспыхнули алым.

— Это неправда.

— Это правда! И это сводит меня с ума! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с грустью. Я не хочу, чтобы наша любовь стала для тебя вечным трауром по тому, кем я была!

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь.

— Ты всегда защищаешь меня от всего. Так защити меня и от этого. От моего собственного смертного тела. Сделай меня сильной, как ты. Сделай меня той, кто сможет стоять рядом с тобой вечно, а не той, кого ты будешь вечно охранять, как хрупкую безделушку.

В его глазах бушевала война — древний ужас перед проклятием, которое он носил, и всепоглощающая любовь ко мне, заставлявшая его даже рассматривать эту возможность.

— Пожалуйста, — прошептала я в полной тишине.

Он смотрел на меня.

— Ты говорил мне, что мне бы бессмертие подошло... — прошептала я, ловя его взгляд и не отпуская. — Так, Алан, сделай... Сделай меня красивее... Сильнее... Сделай меня своей. Не на время, а навсегда.

Это была мольба.

Он медленно поднял руку, и его пальцы дрожали, когда он провёл ими по линии моей челюсти, словно пытаясь запомнить её очертания.

— Ты и так самая красивая, — его голос был хриплым, надломленным.

— Тогда дай мне вечность, чтобы я могла оставаться ею для тебя, — я поймала его руку и прижала её к своей щеке. — Я не прошу тебя о лёгком выборе. Я прошу тебя о единственно возможном для нас.

Он закрыл глаза, и его лицо исказилось от внутренней борьбы.

Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде читалось нечто новое — не сопротивление, а глубокая, бездонная скорбь.

— Хорошо, — выдохнул он, и это слово прозвучало тихо, но с силой обета, высеченного в камне. — Хорошо, Иза. Я сделаю это.

Я смотрела на него.

— Я так боюсь причинить тебе вред, — прошептал он, и его голос дрогнул, выдавая неприкрытую уязвимость, которую он так редко показывал. — Это больно... Иза, это очень больно... Больше, чем ты можешь представить. Я помню, как мои кости ломались, перестраиваясь. Как горело всё внутри. Я не хочу, чтобы ты через это проходила.

Я подняла руку и прикоснулась к его щеке, ощущая прохладу его кожи.

— Я перетерплю любую боль, чтобы быть вечной для тебя, — сказала я твёрдо, глядя прямо в его алые глаза. — Ты думаешь, наблюдать, как я старею и угасаю, будет для тебя менее болезненно? Эта боль будет длиться годами, Алан. Она будет медленной и неизбежной. А та... — я сделала глубокий вдох, — Та боль будет одной ночью. Одной ночью агонии ради вечности с тобой. Это самая простая математика в моей жизни.

Слёзы снова выступили на его глазах, но на этот раз он не стал их скрывать. Он наклонился и прижался лбом к моему.

— Я ненавижу это, — прошептал он. — Ненавижу, что ты права.

— Тогда перестань ненавидеть и просто будь со мной, — я обняла его за шею. — В горе и в радости. В жизни и а вечной жизни. Обещай мне.

— Обещаю, — его голос прозвучал как клятва, отзываясь эхом в моём сердце. — Я обещаю.

Мы вернулись в их дом.

Воздух внутри, пропитанный лавандой и тишиной, казался теперь другим — тяжёлым от принятого решения.

Как только дверь в нашу комнату закрылась, я повернулась к нему.

— И когда? — спросила я, и мой голос прозвучал громко в наступившей тишине.

Алан медленно повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, но спокойным. Решение было принято, и теперь оставались лишь детали.

— Через месяц... Хорошо? — сказал он, подходя ближе и взял мои руки в свои. — Это даст тебе время. Насидишься с матерью и с отцом... — он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула тень той боли, о которой он только что говорил, — Ибо потом редко будешь видеться. Особенно через несколько лет, когда они увидят, что ты не стареешь.

Он рисовал мне суровую правду того будущего, которое я выбрала.

Будущего без старости, но и без возможности разделить естественный ход жизни с теми, кто был мне дорог.

Я кивнула, сглатывая комок в горле.

Месяц.

Всего лишь месяц обычной человеческой жизни.

— Хорошо, — прошептала я. — Через месяц.

И этот месяц начинался сегодня.

Отсчёт пошёл, тикал где-то на заднем плане сознания, но пока что я была ещё здесь.

Ещё с Аланом.

Ещё человек.

Мы сидели на его кровати, прижавшись друг к другу, и смотрели фильм на ноутбуке.

Я не могла сосредоточиться на сюжете.

Каждый кадр, каждая шутка отзывались в душе горьковатой ноткой — ведь скоро всё это может восприниматься иначе или не восприниматься вовсе.

Алан, казалось, чувствовал моё напряжение.

Он не просто обнимал меня — он заключал в объятия, как будто пытаясь впитать в себя моё тепло, мою мимолётную человеческую сущность.

Его ладонь медленно, ритмично гладила мои волосы, пальцы изредка погружались в пряди у виска, и это простое прикосновение было успокаивающим и разрушающим одновременно.

Алан мягко закрыл ноутбук и отставил его на тумбочку. Свет экрана погас, оставив комнату в полумраке, освещённую лишь тусклым ночником.

Затем он развернулся ко мне, его движения были неспешными.

Он навалился на меня всем своим весом, прижимая к матрасу, и я почувствовала, как прохлада его тела просачивается сквозь ткань моей футболки.

Он зарылся лицом в изгиб моей шеи, и его дыхание, тёплое и неровное, обжигало кожу.

— Иза... — его голос прозвучал приглушённо, словно он говорил прямо в мою плоть, и это было похоже на молитву и на стон одновременно.

Его руки обхватили меня так крепко, что на мгновение перехватило дыхание. Он не целовал, не ласкал — он просто держал, впитывая мой запах, моё тепло, сам факт моего существования здесь и сейчас, будто пытаясь запечатлеть это ощущение в своей вечной памяти.

Это был жест не страсти, а чего-то гораздо более глубокого — прощания с тем, кем я была, и приветствия тому, кем мне предстояло стать.

— Алан, всё хорошо, — я прошептала, проводя ладонью по его спине, чувствуя под тканью напряжение мышц.

Он приподнялся, чтобы посмотреть на меня. Его глаза в полумраке казались бездонными. Он не сказал ни слова, просто наклонился и чмокнул меня в губы — быстро, почти по-детски. А затем снова и ещё раз.

Эти короткие, лёгкие поцелуи посыпались на мои губы, щёки, нос, подбородок, словно тёплый весенний дождь.

Он зацеловывал — настойчиво, игриво, вызывая у меня непроизвольную улыбку.

Я попыталась увернуться, смущённо смеясь, но он не отставал, его губы продолжали свой безостановочный, нежный штурм.

— Прекрати, — фыркнула я, но смех выдавал мою настоящую реакцию.

— Нет, — он прошептал между двумя очередными «чмоками» в мою щёку. — Хочу. Ты когда улыбаешься... У меня внутри всё переворачивается.

И он продолжил, пока моё смущение не растворилось в этом простом, светлом моменте, и комната наполнилась не тяжёлыми мыслями о будущем, а тихим смехом и звуками этих глупых, прекрасных поцелуев.

— Тебе придётся учиться долго, — выдохнул он, и его слова прозвучали как тяжёлое, но необходимое предупреждение. Его лоб снова прижался к моему, а игривое настроение сменилось сосредоточенной серьёзностью. — Сдерживать себя. Привыкать ко всему. Учиться спокойно ходить, не пугая людей скоростью. Контролировать глаза, чтобы они не загорались, когда пахнет кровью. Управлять жаждой... — он сделал паузу, дав мне осознать вес каждого слова. — Это будет как заново научиться жить. Только в тысячу раз сложнее.

Я кивнула, понимая каждое слово.

— Но я буду рядом, — его голос стал твёрже, обретая силу обещания. — Каждую секунду. Марсела будет рядом. Все будут рядом. Мы не бросим тебя. Мы поможем тебе пройти через это. Ты не одна.

Обещание клана, его семьи, которая теперь должна была стать и моей.

Страх внутри меня не исчез, но он отступил перед этим чувством — я шла навстречу не только ему, но и целому миру, который, несмотря на всю свою опасность, готов был принять меня и научить выживать.

— Что я вообще получу от бессмертия? — спросила я, пытаясь представить себе все грани этой новой жизни.

— Всё, — ответил он просто, как если бы это было самым очевидным фактом в мире.

— Что «всё»? — я приподняла бровь, ожидая более конкретного ответа.

— От слуха, который сможет уловить шёпот за километр, до чтения мыслей, — произнёс он, и последние слова повисли в воздухе, полные невероятного смысла.

Я отшатнулась, уставившись на него.

— Что?! Вы мысли читать умеете?

Алан улыбнулся — той хищной улыбкой.

— Редко, но метко можем. Если прям сконцентрироваться... Это не как в кино. Не полный поток. Скорее яркие вспышки. Сильные эмоции. Но у кого-то может быть прям полный поток.

В голове мгновенно пронеслись десятки моментов, все наши разговоры, все взгляды.

И один из них, самый первый, самый сокровенный...

— И ты когда-нибудь использовал это на мне? — спросила я, и голос мой дрогнул от смеси любопытства и лёгкой паники.

Его улыбка стала чуть шире, а взгляд — тёплым и немного насмешливым.

— Допустим, когда... — он сделал театральную паузу, — Когда ты первый раз назвала мой запах в столовой. Подумала, что пахну «дорогим порошком». — Он тихо рассмеялся, видя моё ошеломлённое выражение лица. — Это было лестно.

— А ещё что? — спросила я, чувствуя, как разум пытается охватить все эти немыслимые возможности.

— Контролировать, — он произнёс это слово с лёгким оттенком предостережения. — Точнее, менять настроение. Манипулировать. — Он внимательно следил за моей реакцией. — Так же, если научишься запахам, как у нас... Этому научила Марсела... То можешь чуть затуманивать разум, если человек почувствует. Обычно от девушек чувствуют все. У вас это как...

Он запнулся, подбирая человеческое слово.

— Феромоны? — я фыркнула, представляя себя ходячим химическим оружием.

— Как духи, — уточнил он, и в его гладах мелькнула искорка насмешки. — Только в тысячу раз сильнее и тоньше. Ты сможешь внушить доверие, страх или непреодолимое желание, если захочешь. Но это опасно и учиться этому нужно долго, чтобы не навредить случайно.

Он говорил о таких вещах так же просто, как о вождении машины.

Моя человеческая жизнь казалась такой простой и ограниченной по сравнению с этим бесконечным океаном возможностей, который мне предстояло освоить.