Ультрамариновый свет Вегаса

Я открыла глаза.

Сознание вернулось не плавно, а возникло сразу, целиком, без намёка на сонливость.

Я лежала в его кровати, накрытая одеялом. Комната была погружена в привычный полумрак, но теперь он казался не тёмным, а детализированным.

Каждая тень имела свою текстуру.

Я села.

Движение было неестественно лёгким, будто моё тело весило грамм. Пальцы потянулись к шее, к тому месту, где должны были быть следы от его клыков, шрам, хоть что-то.

Но кожа была идеально гладкой и целой.

И тогда на меня обрушился ШУМ.

Не громкий, а всеобъемлющий. Тиканье часов внизу было похоже на удары молотка. Шёпот пылинок, оседающих на мебель, превращался в шелестящий хор.

Я слышала, как по улице в полукилометре кто-то смеётся, как скрипят тормоза на другом конце города, как бьются сердца спящих в доме — тяжёлый, медленный ритм Марселы, быстрый, как у птички, Итена.

Это был оглушительный водопад звуков, обрушившийся на мозг, который ещё не научился фильтровать.

Я зажала уши, но это не помогло. Звук шёл изнутри, через кости.

И тогда я увидела.

Пылинки в воздухе были не просто точками. Я видела их сложную, ажурную структуру, крошечные сколы и грани.

Ворсинки на ковре у кровати казались стволами древних деревьев, я различала каждое микроскопическое ответвление.

Я подняла руку и уставилась на подушечки своих пальцев.

Папиллярные узлы были не линиями, а сложными, рельефными ландшафтами, каждый завиток был виден с невероятной чёткостью, будто я смотрела через мощнейший микроскоп.

Это был ужас.

Мой разум, всё ещё человеческий, захлёбывался в этом потоке информации.

Я дышала, и каждый вдох приносил тысячи запахов — лаванда с простыней, пыль, металлический привкус крови где-то далеко, запах страха, исходящий от меня самой.

Я была не человеком и ещё не вампиром.

Я была перегруженным процессором, подключённым к миру, который внезапно увеличили в разрешении в тысячу раз.

И я не знала, как с этим жить.

Алан вошёл в комнату, и я услышала его.

Не просто шаги, а лёгкий упругий звук мышц, скользящих под кожей, едва слышный шелест ткани о ткань, даже ток крови по его сосудам отдавался во мне низким, бархатным гулом.

Он был самой громкой и самой чёткой вещью в этом оглушительном хаосе.

Я смотрела на него, и он был другим. Не просто знакомым Аланом.

Я видела каждую пору на его бледной коже, мельчайшие морщинки у глаз, которые обычно были незаметны.

Он был разобран на пиксели, и каждый из них был идеален.

— Bomboane, — сказал он, и его голос прозвучал не просто в ушах, а отозвался вибрацией глубоко в костях, успокаивающе и властно.

Он подошёл и сел на край кровати. От него пахло лавандой — не просто шлейфом, а целой лавиной.

Я различала каждую ноту: горьковатую пыльцу, сладковатые лепестки, древесную основу.

Этот запах был таким плотным, что его почти можно было потрогать.

Он протянул руку и погладил меня по щеке. Его прикосновение было прохладным, но не холодным.

Каждое нервное окончание на моей коже взорвалась сигналом, передавая в мозг информацию о текстуре его кожи, температуре, малейшем давлении.

Это было одновременно невыносимо интенсивно и бесконечно успокаивающе.

— Ты была в отключке три дня, — сказал он, его пальцы всё так же медленно гладили мою кожу, будто заново узнавая её текстуру.

— Что? — я округлила глаза, и само это движение ощущалось иначе — мышцы работали чётче, быстрее.

— Ты была в отключке три дня, — повторил он, и в его голосе не было удивления, лишь констатация факта.

— Я поняла. Почему?

— Просто тело превращалось. Мозг не мог обработать всё сразу. Он отключился на перезагрузку.

Я посмотрела на свои руки, на идеальную, будто фарфоровую кожу без единой родинки, и задала вопрос, ответ на который уже знала всем своим новым существом.

— Я теперь вампир? — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал в ушах чуть ниже, чуть бархатистей.

— Да, — кивнул он, и в его алых глазах вспыхнула смесь гордости, боли и облегчения.

Затем он взял меня за руку — его хватка была твёрдой и прохладной — и помог мне спустить ноги с кровати.

Когда мои босые ступни коснулись прохладного деревянного пола, по телу пробежала дрожь.

Я ощущала каждую мельчайшую щербинку, каждую волоконцу в древесине. Затем я встала.

Господи, всё ощущалось по-другому...

Невесомость.

Каждый мускул слушался с идеальной точностью. Воздух казался гуще, и каждый его глоток приносил в лёгкие не кислород, а миллионы запахов и частиц.

Алан мягко, но настойчиво подвёл меня к большому зеркалу в резной раме.

Я увидела себя и замерла.

Я была бледной. Не болезненно-бледной, а как слоновая кость, гладкая и сияющая изнутри.

Мои глаза горели ровным алым светом, как у него. В них не было безумия, лишь шок и жуткая, неестественная ясность.

Волосы стали гуще, тяжелее и на несколько оттенков темнее, почти черными, и они лежали идеальными волнами.

И кажется, фигура поменялась.

Стала более выточенной, мышечный рельеф под кожей просматривался чётче, будто всё лишнее было сожжено в горниле превращения.

Я смотрела на своё отражение — прекрасное, пугающее, чужое — и понимала, что девушка по имени Луиза Миллер, которая вошла в эту комнату три дня назад, больше не существует.

— Прекрасная, — прошептал он, подходя ко мне сзади и обвивая руками мою талию. Его прохладный подбородок упёрся мне в плечо. — Просто отличная, — он потерся об мою шею носом, а его алые глаза в зеркале были прикованы к моему отражению с смесью восхищения и одержимости.

Я повернулась к нему внутри его объятий, подняла руку и провела ладонью по его щеке.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и я ответила, но он резко отстранился, его взгляд стал предупреждающим.

— Клыки... — прошептал он, касаясь своего пальцем моей верхней губы. — Клыки, bomboane. Осторожно.

Я резко, почти в панике, развернулась обратно к зеркалу и широко открыла рот.

Боже правый, я их даже не чувствовала!

Но они там были — два острых, идеальных клыка, длиннее остальных зубов, скрывавшиеся за губой.

Я медленно провела по ним кончиком языка, ощущая гладкую, заострённую форму.

В отражении на меня смотрела незнакомка с глазами-рубинами и скрытым оружием во рту.

И этот незнакомец сзади, обнимавший её, был единственным, кто знал, что с этим делать.

— Ты хочешь пить? — прошептал он, его голос вёл меня сквозь шквал новых ощущений.

Я повернулась к нему, пытаясь сосредоточиться только на нём.

— Я не знаю... Я ничего не чувствую...

— Просто ещё не унюхала. Пойдем, — он взял меня за руку, его хватка была твёрдой и ясной точкой в хаосе.

Я сделала шаг, намереваясь идти, но моё тело рванулось вперёд с такой скоростью, что комната превратилась в размытую полосу.

Я врезалась в противоположную стену, едва не оставив вмятину, и замерла в полном недоумении.

— Иза! — его голос прозвучал резко, он был уже рядом.

— Что? — я обернулась, не понимая.

— Ты бежишь, а не идешь! — в его глазах читалось и беспокойство, и понимание.

Я остановилась, уставившись на свои ноги.

Господи, как этим управлять?

Это было как пытаться идти пешком после года за рулём спортивного автомобиля.

— Просто иди очень медленно, — его голос стал мягче. — Со мной за руку.

Мы пошли.

Вернее, он повёл меня, а я сознательно сдерживала каждую мышцу, заставляя ноги двигаться с черепашьей скоростью.

Каждый шаг отдавался в мозгу усиленным сигналом.

Мы спустились вниз, в гостиную.

Там сидели Одри и Лео, прижавшись друг к другу на диване. И что-то во мне сжалось.

Я посмотрела на Одри.

Я увидела, как у неё пульсирует вена на шее, услышала громкий, навязчивый стук её сердца — быстрый, живой, такой хрупкий.

Я слышала её дыхание, чувствовала тёплый, сладковатый запах её крови, доносящийся сквозь кожу.

Это был зов.

Голодный, животный, всепоглощающий зов.

— Иза... — голос Алана прозвучал как предупреждающий раскат грома. — Лео, убирай Одри!

Что-то щёлкнуло внутри.

Я метнулась к Одри.

Лео среагировал мгновенно. Он перехватил Одри, буквально швырнув её за свою спину. Она взвизгнула от неожиданности.

Моя рука, с когтями, которые я даже не ощущала, как выпустила, потянулась к тому месту, где она только что была, к этому пьянящему источнику жизни.

Алан схватил меня сзади, его руки сомкнулись на мне стальным обручем, отрывая от цели.

— Лео, убирай отсюда её! Быстро! — его крик был полон ярости и страха.

Лео, не говоря ни слова, подхватил перепуганную Одри на руки и быстрыми, бесшумными шагами вынес её из гостиной и из дома.

Дверь захлопнулась.

Я билась в объятиях Алана, рыча, пытаясь вырваться, повинуясь лишь одному — всепоглощающему, первобытному голоду, который выжег всё остальное.

Алан метнулся на кухню с скоростью. В следующее мгновение он уже был рядом, в его руке был тот самый красный пакет.

Он разжал мне челюсти — его сила была абсолютной, не оставляющей места для сопротивления — и влил густую, тёмную жидкость мне в горло.

Я застыла.

Кровь... Она была не просто едой. Она была жизнью, силой, самой сущностью существования.

Она обожгла горло сладким, металлическим нектаром, таким насыщенным и глубоким, что все остальные вкусы мира померкли.

Это был вкус, ради которого стоило убивать.

Инстинктивный рык смолк. Дрожь утихла.

Я выхватила пакет из его рук и сама прижала его ко рту, жадно, с отчаянными глотками выпивая содержимое.

Каждый глоток заливал внутренний огонь, утоляя ту пустоту, что разверзлась внутри при виде Одри.

Блаженство.

Моё топливо.

Когда пакет опустел, я оторвала его от губ, тяжело дыша. Вкус всё ещё стоял во рту, слюнки текли в предвкушении новой порции.

Я посмотрела на Алана.

— Вот так, — прошептал он. — Теперь ты понимаешь.

— Я напугала Одри... — прошептала я, и голос прозвучал чуть хрипло от остатков крови.

Ужас от собственных действий начал пробиваться сквозь туман голода.

— Всё хорошо, — прошептал Алан, его рука легла мне на плечо. — Ничего страшного. Она поймёт. С каждым так бывает.

В этот момент в кухню влетел Итен.

— Ну-ка, дайте я посмотрю, — он подошёл и легонько развернул меня к себе, изучая с видом опытного знатока. — Ну всё... Бессмертная... Глаза красные-красные, прямо аж светятся. — Он указал на мои руки. — Ещё эти ногти... Научи её убирать их потом, а то она и нас будет бить ими, когда будет драться.

Я смотрела на Итена, на его ухмыляющееся лицо, и впервые за этот короткий срок в новом теле почувствовала что-то, отдалённо напоминающее нормальность.

— Дай я тоже посмотрю, — мягким, властным голосом произнесла Марсела, входя в кухню. Она подошла ко мне, её проницательный взгляд скользнул по моим чертам. — Ну вот, какая красивая... — она провела прохладным пальцем по моей щеке. — Настоящая жемчужина. Добро пожаловать в семью, Луиза.

В итоге меня рассматривали все.

Кайл подошёл, молча кивнул с одобрением в глазах.

Альберт оценивающе осмотрел и произнёс:

— Крепкий экземпляр.

Даже Вайш спустился, остановившись в дверном проёме.

Его пустой взгляд задержался на мне на несколько секунд дольше обычного, и он тихо произнёс:

— Жива и это главное.

Алан стоял рядом, его рука по-прежнему лежала на моей спине, и я чувствовала его гордость и облегчение.

Я была не просто его возлюбленной.

Теперь я была частью их клана. Их странной, вечной семьи.

Я отступила на шаг, прижалась спиной к прохладной стене и инстинктивно поставила на неё подошву одной ноги, затем второй.

Пальцы ног будто сами впились в шероховатую поверхность, и я почувствовала, как сила тяжести отпускает меня.

Это было то самое ощущение невесомости, как на балу, когда Алан вёл меня в танце по стене, но теперь это исходило от меня самой.

Это была моя сила.

Я попыталась сделать шаг, представить себе плавное, грациозное движение, но мое тело, ещё не привыкшее к этой новой физике, отреагировало иначе.

Вместо шага я рванулась вперёв с такой силой, что стена осталась позади, а я оказалась прижатой к потолку, как муха, вцепившись в штукатурку пальцами рук и ног.

Я застыла, вися вниз головой, и посмотрела вниз.

Алан стоял посреди комнаты, запрокинув голову. Его алые глаза были прикованы ко мне, и на его лице застыла смесь изумления, гордости и той самой, хищной нежности, которую я так любила.

Я сидела, свернувшись калачиком на диване, и жадно пила уже шестой подряд пакет. Густая, сладкая жидкость утоляла не только физический голод, но и ту странную, жгучую пустоту, что осталась после превращения.

Каждый глоток приносил чувство спокойствия и растущей силы.

— Скоро все запасы пропадут, — с лёгкой усмешкой прокомментировал Кайл, наблюдая за мной с другого конца комнаты.

Алан, сидевший рядом, погладил меня по голове, а затем нежно чмокнул в щёку.

— Набирается сил, — выдохнул он, и в его голосе слышалась и забота, и оттенок гордости.

— Ну мне-то оставьте хотя бы, а? — с преувеличенной обидой вздохнул Итен, развалившись в кресле.

— Ты бы помолчал, — безразлично парировал Кайл, не отрывая от меня внимательного взгляда. — За ней нужен глаз да глаз. Пусть лучше пьёт, пока не насытится. А то, гляди, и нас начнёт пить. Она ведь сейчас новообращенная— силы у неё хоть отбавляй, а контроля — ноль.

Его слова были произнесены спокойно, но все в комнате, включая меня, поняли их истинный вес.

Я была не просто голодным вампиром. Я была нестабильным оружием, и мой аппетит был лишь первым и самым простым проявлением этой новой, чудовищной силы, которую мне ещё только предстояло обуздать.

— Как самочувствие? — раздался тихий голос Вайша.

Он стоял в дверном проёме гостиной, его глаза были прикованы ко мне.

— Нормально, — ответила я, уже разрывая зубами седьмой по счёту пакет.

Густая кровь хлынула мне в горло, и несколько капель вытекло из уголка рта, прежде чем я успела их поймать.

Алан, сидевший рядом, мягко провёл большим пальцем по моей коже, стирая алую каплю, а затем поднёс палец к своим губам и облизал.

Жест был настолько интимным и естественным, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Это хорошо... — произнёс Вайш, его взгляд стал чуть более осознанным. — В мыслях ничего нет?

Я перестала пить и посмотрела на него, чувствуя лёгкое напряжение.

— А что должно быть? — спросила я, и мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировала.

Вайш покачал головой, его лицо оставалось невозмутимым.

— Просто... Может, что-то есть. Новые звуки. Новые образы. Иногда в первое время в голову приходит что-то чужое.

Его слова повисли в воздухе, заставляя меня задуматься.

Я прислушалась к себе.

Да, был оглушительный шум города, биение сердец в доме, шёпот их дыхания. Но чего-то чужого, постороннего пока не было.

— Пока нет, — честно ответила я и снова поднесла пакет ко рту, чувствуя, как Алан внимательно наблюдает за мной.

Возможно, Вайш говорил о чём-то, с чем мне ещё только предстояло столкнуться в этом новом, вечном существовании.

Мы зашли в комнату Алана, и дверь с тихим щелчком закрылась за нами, отсекая шумный мир.

Он повернулся ко мне, его алые глаза в полумраке светились мягким, но настороженным светом.

— Ну как? — прошептал он.

— Я не знаю... — честно выдохнула я, оглядывая комнату, которая казалась одновременно знакомой и чужой из-за невероятной чёткости каждого предмета. — Всё так по-другому... Всё так выглядит... Звучит... Чувствуется.

Он обнял меня, прижал к своей прохладной груди, и я уткнулась лицом в его шею, вдыхая густой лавандовый запах, который теперь пах ещё интенсивнее.

— Почему Вайш спросил о мыслях? — спросила я, вспомнив напряжённый взгляд Вайша.

Алан вздохнул, и его пальцы медленно завели мне волосы.

— Бывает такое, что у новообращенных... В мыслях бежать, — произнёс он тихо, и каждое слово было выверенным и осторожным. — Первый инстинкт — не голод, а свобода. И если они под крылом чьим-то, под контролем... — он сделал паузу, — То могут всех просто перебить до состояния фарша, чтобы сбежать. Это животный ужас, помноженный на новую, неконтролируемую силу.

Его слова повисли в тишине, холодные и безжалостные.

Я замерла, осознавая, какой тонкой нитью держалась я сама всего несколько часов назад.

Я не просто пила кровь.

Я сражалась с первобытным инстинктом, который мог превратить меня в орудие убийства для тех, кого я люблю.

— Но я же не... — начала я, но голос дрогнул.

— Нет, — он крепче прижал меня к себе. — Ты не убежала. Ты здесь со мной и Вайш это увидел. Он просто проверял, нет ли внутри тебя этой бури.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Раз ты... Раз ты стала вечной, — Алан произнёс это с такой нежностью, что у меня внутри всё перевернулось.

Он медленно опустился на одно колено. Его алые глаза, горящие в полумраке, не отрывались от моих.

Из кармана он достал небольшую бархатную коробочку и открыл её.

Внутри, на чёрном бархате, лежало кольцо. Оно было не похоже на обычные обручальные кольца.

Тонкий ободок из белого металла, похожего на платину, но с лёгким стальным отливом, был инкрустирован мелкими, идеально огранёнными камнями цвета воронёной стали, которые переливались глубоким тёмно-синим и фиолетовым, словно ночное небо.

А в центре горел единственный камень — не алмаз, а тёмно-алый рубин, от которого исходил собственный, слабый, но зловещий свет.

— Я хочу запечатлеть всё это в браке с тобой, — его голос был твёрдым и бездонно искренним. — Ты будешь со мной всю нашу вечность, Bomboane?

Я смотрела на него, на это кольцо, которое было таким же уникальным и сверхъестественным, как и мы сами, и чувствовала, как всё внутри замирает.

— Да, — прошептала я, и моё сердце, уже вечное, отозвалось на его клятву новым, мощным ударом.

Он снял кольцо с бархата и медленно, с невероятной нежностью, надел его на мой палец. Оно леглось идеально, холодное и живое одновременно.

Он поднялся, и его губы нашли мои в поцелуе.

Он оторвался, всё ещё держа моё лицо в ладонях, и его алые глаза сияли тёплым, сокровенным светом.

— Свадьбу, конечно, мы сейчас не сможем сыграть... — он произнёс это с лёгкой, понимающей усмешкой, глядя на мои новые клыки и чувствуя исходящую от меня необузданную силу. — Тебе нужно научиться не съедать гостей. И не бегать по потолку во время церемонии.

Я фыркнула, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

— Но обязательно сыграем, — его голос снова стал твёрдым, полным решимости. — Когда ты привыкнешь. Когда сможешь пройти по проходу, не сметая скамейки, и сказать «да», не оскаливаясь на священника. Мы устроим это. Для нас и для нашей семьи.

Он снова поцеловал меня, коротко и нежно, а его большой палец провёл по рубину на моём пальце.

— А пока... — он прошептал мне в губы, — У нас есть вечность, чтобы подготовиться.