35. Покаяние.
Утром. Сижу дома и просто смотрю в стену. В ушах стоит оглушительная тишина, а в голове — бесконечный повтор вчерашнего разговора.
Что я наговорила Алану?
Слова, острые и отравленные, как лезвия, снова и снова вонзаются в сознание.
«Твой собственный обед, завтрак, ужин и полдник».
«Девушка-закуска».
Зачем я это наговорила?
Не из злобы. Не из-за ненависти. А от страха.
Дикого, животного страха остаться одной, состариться и умереть, пока он будет вечно молодым.
От ужаса перед той пустотой, что я видела в глазах Вайша.
И вместо того, чтобы попросить о помощи, я выбрала оружие. Самое грязное и жестокое, какое только смогла найти.
Господи, что я сделала...
Я вцепилась в волосы, пытаясь выдавить из себя эти образы. Я ударила точно в самое больное место. В его вечный страх причинить мне вред, стать для меня монстром.
Я сама назвала его монстром.
И он не пошел за мной.
Он просто отпустил.
И эта тишина, это отсутствие его лавандового запаха в воздухе, его тяжелого взгляда — убивала меня.
По щекам снова потекли слезы, тихие и горькие.
Я не просто разругалась с любимым.
Я осквернила всё, что было между нами.
Я превратила нашу любовь, нашу странную, хрупкую связь, в нечто уродливое и грязное.
И теперь боялась, что обратного пути нет.
Заказала такси, вышла из дома и села. Всю дорогу молча смотрела в окно, не видя мелькающих улиц, сжимая в руке телефон с немым экраном.
Он не писал. Не звонил.
Такси остановилось у знакомого большого дома.
Я вышла, и ноги сами понесли меня к чёрной металлической ограде. Пальцы дрожали, когда я нажимала на кнопку звонка.
Глухой щелчок — замок отщёлкнулся, и я вошла на территорию, сердце колотилось где-то в горле.
Поднявшись к парадной двери, я замерла в нерешительности. Но прежде чем я нашла в себе силы постучать, дверь открылась.
На пороге стоял Вайш.
Бледный, с тёмными кругами под глазами, но его взгляд был не пустым, а сосредоточенным.
Он смотрел на меня, не удивляясь, будто ждал.
Я стояла и смотрела на него, пытаясь найти слова, но в голове была лишь пустота и стыд.
— Я могу пройти? — наконец выдохнула я, и голос прозвучал сипло и неуверенно.
Вайш смотрел на меня ещё несколько секунд, его взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, и что-то в его глазах смягчилось.
Не улыбка, не сочувствие, а понимание.
— Иди спасай его, — тихо произнёс он и отступил в сторону, пропуская меня.
Я кивнула, сглотнув комок в горле, и прошла внутрь.
Дверь закрылась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком.
Я поднялась на второй этаж, прошла по знакомому коридору и остановилась около его двери.
Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно в тишине дома.
Я нажала на ручку — дверь не была заперта, тихо открылась, и я вошла внутрь.
Комната была погружена в полумрак, шторы плотно задернуты.
Алан лежал на кровати, отвернувшись к стене, накрывшись с головой одеялом. Он не шевелился, но я знала — он слышал мой приход.
Воздух был густым и тяжёлым, будто пропитанным болью.
— Алан... — тихо позвала я, подходя и садясь на край кровати.
Одеяло не шелохнулось. Тишина затягивалась, становясь невыносимой.
Я протянула руку и легонько коснулась плеча под тканью.
Он вздрогнул, но не отстранился.
— Я... — голос снова предательски дрогнул. — Я не знаю, что на меня нашло.
Одеяло медленно сползло. Он не повернулся, но я увидела его затылок и напряжённую линию плеч.
— Эти слова... Они были ужасны. И я не прощу себя за них. Но я пришла, потому что не могу дышать с мыслью, что ты... Что ты поверил в них.
Я сжала пальцами ткань его футболки, чувствуя, как слёзы снова подступают.
— Ты не монстр. Ты никогда им не был. Это я испугалась. Так сильно испугалась, что решила ранить тебя первой. Прости. Пожалуйста, прости меня.
Я потянула за одеяло, пытаясь сдернуть его, но он резко натянул ткань, не дав этого сделать. Его пальцы вцепились в край одеяла.
— Алан! — крикнула я, и в голосе прозвучали и отчаяние, и злость на саму себя.
— Уходи, Иза. — его голос донёсся из-под одеяла, глухой и разбитый. — Я не хочу, чтобы ты видела меня сейчас.
— Нет! — я вцепилась в одеяло с новой силой, вступая в немую борьбу. — Я не уйду! Ты должен посмотреть на меня!
Мы молча тянули одеяло несколько секунд, словно перетягивая канат из нашей боли и обид.
Наконец, я рванула его с такой яростью, что ткань с шорохом соскользнула на пол.
Алан лежал, прикрыв лицо согнутой рукой. Но я успела заметить — его глаза были не алыми, а обычными, человеческими, голубыми, но запёкшимися и опухшими. И по линии скулы, из-под его ладони, стекала в темноту одна-единственная слеза.
— Алан! — я забралась на него сверху, всей тяжестью прижимая его к матрасу, и пыталась оторвать его руку от лица. — Да я дура! Да я... Я сама знаю, что я монстр из-за своего языка! Я сказала это специально, чтобы сделать больно, потому что мне было страшно! Потому что я видела, как Вайш умирает без Хлои каждый день, и боюсь, что ты так же умрешь без меня!
Мои пальцы скользили по его напряжённой руке, не в силах сдвинуть её.
— Это я — твой личный демон, Алан! Я, а не ты! Я та, что плюёт в твою вечную жизнь своим человеческим малодушием! Так посмотри же на меня! Посмотри на того монстра, которого ты, чёрт возьми, так сильно полюбил!
С последними словами мне наконец удалось отдернуть его руку.
Его лицо было мокрым от слёз, которые он так отчаянно пытался скрыть.
Он смотрел на меня, и в его голубых глазах не было ни гнева, ни отвращения — лишь бесконечная, всепоглощающая боль.
— Заткнись, — прошептал он хрипло, и его руки вдруг обвили меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Он прижал меня к себе, уткнувшись мокрым лицом в мою шею. — Просто заткнись, bomboane. Ты не монстр. Ты — моя боль и моя жизнь.
— Прости! — я с силой шлёпнула его по плечу, и глухой звук отозвался в тихой комнате. — Я просто переполнена эмоциями...
Мой голос сорвался, превратившись в сдавленный шёпот.
Вся ярость и отчаяние разом ушли, оставив после себя лишь дрожь и горькое чувство вины.
Я обмякла на нём, спрятав лицо в его шее.
— Я не хотела... Я не думала, что это вырвется, — я говорила, задыхаясь, чувствуя, как его руки крепче сжимают меня. — Мне так страшно, Алан. Так страшно потерять тебя, что я готова сама всё разрушить, лишь бы не ждать, когда это сделает время.
Он просто перевернул нас так, чтобы оказаться сверху, и прижал меня к матрасу, но не с жестокостью, а с такой обречённой нежностью, будто пытался вдавить обратно все те осколки, что я разбросала. Его губы прикоснулись к моим векам, смывая слёзы.
— Знаю, — наконец прошептал он, и его голос был грубым, но тёплым. — Знаю, Иза. Я тоже боюсь. Но мы не позволим этому страху уничтожить нас.
Я рыдала теперь как ребёнок — громко, бессвязно, с всхлипами, которые сотрясали всё тело.
Всё, что копилось неделями — страх, беспомощность, ужас перед будущим и жгучий стыд за свои слова — вырвалось наружу в этом неконтролируемом потоке.
Алан не пытался меня успокоить. Он просто держал. Крепко, почти болезненно, позволяя мне выплакать всю эту боль.
Его руки гладили мои волосы, спину, а его губы были прижаты к моему виску, и я чувствовала, как он шепчет что-то на своём языке — нежные, убаюкивающие слова, смысла которых я не понимала, но которые звучали как заклинание, как обещание, что он никуда не денется.
Когда рыдания наконец начали стихать, сменившись прерывистыми всхлипами, он мягко отстранился, чтобы посмотреть на меня.
Его большие пальцы осторожно вытерли мои щёки.
— Всё, — прошептал он. — Всё, выпустила. Теперь дыши.
Я кивнула, делая глубокий, неровный вдох. Глаза, наверное, были красными и опухшими, а внутри — выжжено и пусто, но хотя бы дышать стало легче.
— Я люблю тебя, — выдохнула я, потому что больше не было других слов, которые могли бы всё исправить.
Он прижал мою ладонь к своей груди, к тому месту, где билось сердце.
— Я знаю, — ответил он. — И я тебя. Больше всего на свете. Даже когда твой язык острее клыков.
Я обняла его, вцепившись пальцами в его футболку, и прежде чем он успел что-то сказать, я прижалась губами к его шее и укусила.
Не как вампир, не для крови, а по-человечески — отчаянно, почти по-звериному, не в силах совладать с этой бурей внутри.
Он резко вздохнул, но не оттолкнул. Его руки лишь крепче сомкнулись на моей спине, принимая эту боль как данность, как часть моего смятения.
— Прости... — прошептала я, уже отпуская его, и увидела на его коже чёткий, алеющий след своих зубов. — Я просто... Не знаю, куда это всё деть.
Он мягко отстранился, его взгляд был серьёзным, но без упрёка. Большим пальцем он провёл по следу от укуса, а затем по моим губам.
— Просто отдай это мне. Всю свою боль, весь гнев, весь страх. Я вынесу всё. Я достаточно силён для нас обоих.
Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, с такой нежностью, которая, казалось, залечивала каждую трещину, оставленную нашими словами.
Даже в самые тёмные времена мы будем держаться друг за друга, какими бы ранимыми и несовершенными мы ни были.
Я ответила на его поцелуй, чувствуя, как тревога и боль понемногу отступают, сменяясь горьким облегчением.
— Ты плакал... — прошептала я, касаясь пальцами его влажной скулы.
— Впервой, будучи вампиром, — тихо признался он, не отводя взгляда.
— Как ты им вообще стал? — спросила я, наконец задав этот вопрос.
Он глубоко вздохнул, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел в далёкое прошлое.
— Румыния. Я был не беден и не сильно-то богат. Средним был. — Он на секунду замолчал. — Я чуть не сгорел. Наш сарай подпалило, почти всё лицо было в ожогах. Меня нашёл вампир и предложил мне бессмертие, но перед этим он ещё около трёх лет меня пил. Когда он меня нашел, мне было семнадцать, а когда превратил — двадцать.
— А как он тебя превратил? — тихо спросила я, боясь спугнуть эти редкие откровения.
— Выпил всю мою кровь и потом налил мне в рот свою, — его голос был ровным, но в нём слышалась давно зажившая, но не забытая боль.
— Было больно? — прошептала я, сжимая его руку.
— Да, — он коротко кивнул, и его глаза на мгновение стали пустыми. — Кость даже одна сломалась от превращения из-за давления. Всё тело будто ломали и собирали заново. Изнутри.
Он замолчал, и мы сидели в тишине, пока он снова собирал себя воедино после этого путешествия в самое тёмное место своего прошлого.
Я обняла его, пытаясь своим прикосновением хоть немного смягчить тяжесть этих воспоминаний.
— А как ты познакомился вообще с Марселой и остальными? — спросила я, чувствуя, как он напрягся.
Алан помолчал, его пальцы медленно водили по моей спине.
— Марсела знала того, кто меня превратил, — наконец начал он, и голос его звучал отстранённо. — И когда тот, кто меня превратил, попал под суд, а я был новообращенным... — он сделал паузу, подбирая слова. — Это случилось на одном из таких балов, на которые мы тогда ходили. Мне было уже тогда, если считать именно года по бессмертию, около шестидесяти. Это по нашим меркам — новорожденный человек.
Я кивнула, представляя его — молодого, неопытного вампира, внезапно оставшегося без покровителя в жестоком мире, который он ещё не до конца понимал.
— И тогда Марсела взяла меня под своё обеспечение, — закончил он, и в его голосе прозвучала нота безграничной преданности, которую он испытывал к своей приёмной матери. — Она увидела что-то и дала мне шанс. А потом появились и остальные. Они стали семьёй, когда у меня её не осталось.
Он говорил это просто, но за этими словами стояли десятилетия верности, взаимовыручки и той странной, нерушимой связи, что скрепляла их всех — этих потерянных бессмертных, нашедших друг друга.
— Пойдем покушаем? — прошептала я, чувствуя, как живот предательски напоминает о себе.
— Пойдем, — сказал Алан, и мы медленно поднялись с кровати, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие, установившееся между нами.
Мы спустились на кухню.
Я открыла холодильник и достала себе йогурт и банан.
Алан тем временем подошёл к тому самому шкафчику с встроенным мини-холодильником и уже протягивал руку к красному пакету.
— Алан, — тихо, но твёрдо сказала я. — Потом выпьешь меня.
Его рука замерла в воздухе.
Он медленно повернулся, его брови были подняты в немом вопросе, а в глазах читалось лёгкое беспокойство.
— Точно? — переспросил он, изучая моё лицо.
— Да, — кивнула я, отламывая кусочек банана. — Мне нужно это. Чтобы знать, что ты не боишься. И что я не боюсь.
Он ещё секунду смотрел на меня, а затем коротко кивнул, отпуская дверцу шкафчика.
— Хорошо, bomboane, — согласился он, и в его голосе снова появились те тёплые, бархатные нотки, которые я так любила. — Как скажешь.
Он подошёл ко мне, обнял за талию и прижал к столешнице, пока я доедала свой скромный обед.
Его губы коснулись моего виска.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове был гораздо больший смысл, чем просто благодарность за отсрочку его собственной трапезы.
— Если честно, я уже думала, что у нас больше ничего не будет, — прошептала я, глядя на остатки банана в своей руке.
— Я тоже так думал... — тихо признался он, и в этих словах была вся горечь наших невысказанных страхов.
Я доела банан, выбросила кожуру и повернулась к нему, облокачиваясь спиной о стол.
— Можешь кусать, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Он замер, его алые глаза пристально изучали моё лицо, ища тени сомнения или страха. Не найдя их, он медленно, почти благоговейно, приблизился.
Его руки легли на стол по бокам от меня, снова заключая в клетку, но на этот раз — желанную.
— Ты уверена? — его шёпот был густым, в нём слышалось напряжение сдерживаемого инстинкта.
В ответ я лишь запрокинула голову, открывая шею, в безмолвном и окончательном согласии.
Алан наклонился, и сначала я почувствовала лишь влажное тепло его языка, скользнувшего по коже на шее. Этот ласковый, почти нежный жест заставил меня содрогнуться. А затем — острая, жгучая боль.
Его клыки вошли в плоть точно и без колебаний.
Я ахнула, инстинктивно вцепившись пальцами в его футболку.
Его рука легла мне на талию, обвила её и притянула его ближе, стирая последние сантиметры между нами.
Вторая рука упёрлась в мой затылок, мягко, но неумолимо фиксируя мою голову в нужном положении, не дав мне отстраниться.
Боль быстро сменилась странным, глубоким теплом, разливающимся из самого места укуса.
По телу побежали мурашки, в ушах зазвенело, а мир сузился до этого ощущения — его зубов в моей плоти, его рук, держащих меня, и густого лавандового аромата, смешавшегося теперь с медным привкусом моей собственной крови.
— Позволь я ещё укушу тебя... — его голос прозвучал приглушённо, губами, прижатыми к моей коже.
Он медленно убрал клыки из шеи, и я почувствовала, как по коже стекает тёплая струйка.
Прежде чем я успела что-то сказать, его пальцы обхватили моё запястье, повернули ладонью вверх.
Его большой палец провёл по нежной коже, нащупывая пульс.
— Да... — прошептала я, кивая, уже опьянённая странной смесью боли и блаженства.
Он не сводил с меня глаз, когда его губы снова прикоснулись к коже, а клыки мягко, но решительно вошли в запястье.
На этот раз боль была острее, тоньше.
Я видела, как его горло работает с каждым глотком, как его ресницы прикрываются на мгновение, будто от наслаждения.
Видела, как моя собственная жизнь течёт в него, и в этом было что-то невыразимо прекрасное и пугающее.
Мой рот приоткрылся в беззвучном стоне. Тело разлилось в сладкой, тягучей истоме, лишённой всякого напряжения.
Не было страха, не было мыслей — только он, его взгляд, прикованный ко мне, и это сокрушительное, всепоглощающее чувство близости, когда стирается грань между тем, кто отдаёт, и тем, кто принимает.
— Всё, — он мягко убрал клыки, и его язык, тёплый и влажный, медленно провёл по ранкам на запястье, запечатывая их. Его взгляд не отрывался от моего лица, изучая каждую черту. — Как самочувствие?
— Чуть голова кругом, но нормально всё, — выдохнула я, и правда чувствуя лёгкую, приятную слабость и пульсацию в висках.
В ответ он не сказал ни слова. Просто начал целовать меня. Не так, как обычно — не страстно и не властно.
Его губы прикасались к моим с нежностью, которая заставляла сердце сжиматься. Короткие, лёгкие поцелуи, без языка, без требования.
Они касались уголков моих губ, верхней губы, затем нижней, словно он заново узнавал их очертания, смывая остатки нашей ссоры, боли и страха этим безмолвным, нежным ритуалом.
Я закрыла глаза, позволив этой ласке окутать себя.
Мы были ранены, мы ошибались, мы причиняли друг другу боль, но мы были здесь и мы выбирали быть вместе.
Снова и снова.