34. Фонарики.
Сегодня был фестиваль света в Вегасе. Точнее, запускали в небо тысячи китайских фонариков, как в той сцене из «Рапунцель».
Вся пустыня вокруг города должна была превратиться в усыпанное огнями небо.
Мы поехали туда все.
Алан вёл машину, его профиль был освещён неоном с улиц, а взгляд, казалось, поглощал ночь.
Я сидела рядом, а сзади, как ворох теней и эмоций, разместились остальные: Одри, прижавшаяся к Лео, Итен, что-то яростно тыкающий в телефон, Кайл, молча смотрящий в окно, и Вайш, чьё присутствие ощущалось как тихая, но неотъемлемая часть общего пейзажа.
Алан свернул с шумного бульвара на пустынную грунтовую дорогу, ведущую вглубь пустыни.
Вскоре мы увидели огни — не городские, а живые, трепетные.
Сотни людей собрались на открытой площадке, держа в руках те самые бумажные фонарики.
Воздух был наполнен шепотом, смехом и тихим трепетом ожидания.
Мы вышли из машины, и ночной воздух пустыни, холодный и сухой, обжёг лёгкие. Алан сразу же взял мою руку, его хватка была твёрдой.
— Держись рядом, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки, лишь плохо скрываемая тревога. — Огней много. Можно потеряться.
— Мы тоже хотим! — Одри потянула Лео к лотку, где продавали фонарики.
Вскоре у каждого в руках был свой бумажный шар.
Мы стояли немного в стороне от основной толпы, наша группа образовала своё маленькое, молчаливое созвездие.
— Нужно зажечь и загадать желание, — прошептала я, разглядывая хрупкую конструкцию в своих руках.
Алан стоял сзади, его руки обхватили мои, помогая удерживать фонарик. Его подбородок коснулся моего плеча.
— Готовься отпускать, — его шёпот прозвучал прямо у уха.
Одри и Лео справились первыми.
Их фонарик, ярко-розовый, как её волосы, рванул вверх и понёсся в стаю других, унося с собой её счастливый смех и его тихую улыбку.
Затем взлетел золотой фонарик Кайла, затем зелёный Итена, который тот запустил с таким видом, будто проводил магический ритуал.
Я почувствовала, как фонарик в наших с Аланом руках наполнился тёплым воздухом и потянулся вверх.
— Отпускай, bomboane, — мягко скомандовал он.
Мы разжали пальцы одновременно.
Наш белый фонарик, ведомый нашим общим дыханием, рванул в небо, присоединяясь к растущей реке света.
Я не загадала желания. Я просто смотрела, как он уплывает, и чувствовала, как что-то тяжёлое и тёмное внутри меня отрывается и уплывает вместе с ним.
Все смотрели вверх. Даже Вайш.
Его фонарик так и остался не зажжённым в его руке, но его взгляд, пустой и бездонный, был прикован к небу, где тысячи огоньков, как слёзы на чёрном бархате, медленно уносились к звёздам.
Алан не смотрел на небо. Он смотрел на меня.
Его рука нашла мою, и мы стояли так, плечом к плечу, в центре этого тихого чуда, пока последний фонарик не исчез в пустынной ночи.
Я подошла к Вайшу.
Он стоял в стороне, в тени, сжимая в руке неразвёрнутый фонарик. Его пальцы были белыми от напряжения.
— Вайш... — я прочистила горло, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Запустим фонарик?
Он медленно перевёл на меня пустой взгляд.
— Зачем?
Я сделала глубокий вдох, чувствуя на себе тяжелый взгляд Алана со спины.
— К Хлои... — выдохнула я, и эти два слова повисли в ночном воздухе, хрупкие и оголенные.
Вайш замер. Казалось, он даже перестал дышать. Затем его пальцы дрогнули.
Он молча развернул тонкую бумагу, и я помогла ему удерживать каркас.
Его руки дрожали.
Я достала зажигалку, и мы вместе поднесли огонь к горелке. Пламя заколебалось, отразившись в его глазах — впервые за долгое время в них было не пустое отчаяние, а сосредоточенная, почти невыносимая боль.
Фонарик наполнился тёплым воздухом, потяжелел и задрожал, рванувшись на свободу.
— Отпускай, — тихо прошептала я.
Мы разжали пальцы одновременно. Фонарик, ярко-алый, как закат, рванул вверх.
Вайш не сводил с него взгляда, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались агония и что-то похожее на облегчение.
Он смотрел, пока огонёк не стал маленькой точкой, плывущей к звёздам. Потом его плечи содрогнулись, и он тихо, беззвучно, разрыдался.
Это были не истеричные рыдания, а тихие, глубокие спазмы, выворачивающие душу наизнанку.
Он не упал на колени. Он просто стоял и плакал, глядя в небо, где уплывал его фонарик.
И впервые за все это время это не была тень — это был человек, наконец-то позволивший себе чувствовать.
Я смотрела на него и не знала, что мне делать. Казалось, любое движение, любое слово может разбить эту хрупкую, болезненную гармонию его горя.
Подходить? Оставить одного?
Я застыла в нерешительности, чувствуя себя чужой на этом священном акте скорби.
Но Алан знал, что делать.
Он молча подошёл к Вайшу и просто обнял его. Не похлопал по спине, не сказал пустых утешительных слов. Он просто принял его вес, обвил руками его содрогающиеся плечи и прижал к себе, став щитом от всего мира.
Вайш не сопротивлялся. Его беззвучные рыдания теперь были слышны — тихие, надрывные всхлипы, в которых была вся накопившаяся боль.
В этот момент к нам подошла Одри.
Её глаза были полны слёз — видимо, она услышала или просто почувствовала. Она не сказала ни слова, просто встала с другой стороны и тоже обняла Вайша, прижавшись щекой к его спине.
И стояли так втроём, а потом и Лео подошёл, положив руку на плечо Алану. Затем Кайл и Итен, замкнув круг.
Мы все — вампиры и люди, — сплотившись вокруг нашего самого раненого, стали на миг не кланом, не союзом, а просто семьёй.
А в небе над нами плыли тысячи огней, и один из них, самый яркий и алый, уносил с собой обещание того, что даже самое тёмное горе когда-нибудь станет легче.
— Скоро будет второй запуск, — сказала я через время, когда мы стояли там и пили воду, пытаясь вернуть хоть каплю обыденности после выплеснутых эмоций.
Алан потрепал меня по голове, его ладонь была прохладной и тяжёлой, а в глазах светилась нежность.
— Хочу запустить фонарик ультрамаринового цвета, — сказала я, глядя на лоток, где среди ярких цветов мелькнул глубокий синий оттенок.
Алан кивнул, не задавая лишних вопросов. Он просто взял меня за руку и повёл через толпу к продавцу.
Он не спрашивал «почему», не предлагал другой цвет.
Он просто купил тот самый ультрамариновый фонарик и протянул его мне.
— Зажигай, bomboane, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь полное принятие моего странного, внезапного желания.
Мы отошли чуть в сторону.
На этот раз я делала всё сама — расправила тонкую бумагу, аккуратно зажгла горелку.
Алан стоял сзади, наблюдая, его руки лежали на моих плечах, создавая ощущение прочного тыла.
Фонарик наполнился тёплым воздухом, потяжелел и задрожал, рванувшись вверх.
Ультрамариновый цвет казался кусочком ночного неба, оторвавшимся от земли.
Я отпустила его и смотрела, как он уплывает, смешиваясь с золотыми и алыми огнями.
— Красиво, — прошептал Алан, его губы коснулись моего виска.
— Да, — согласилась я, чувствуя, как на душе становится чуть светлее.
Этот синий фонарик был не о прошлом и не о боли.
Он был просто о нас.
О том, что даже в самой тёмной ночи можно найти свой собственный, уникальный цвет.
Затем начался фейерверк.
Первая ракета с шипением рванула в небо и разорвалась ослепительным шаром из серебряных искр, осветив на мгновение все лица, поднятые к небу.
Я уже забралась Алану на плечи, чтобы лучше видеть поверх голов. Его руки, твёрдые и надёжные, держали меня за бёдра, не давая упасть.
С такой высоты было видно всё — и огненное зарево над городом, и тёмный силуэт пустыни, и тысячи людей, замерших в едином порыве восхищения.
— Держись крепче, — его голос донёсся снизу, едва слышный сквозь грохот.
В небе плясали гигантские хризантемы из огня, рассыпались рубиновые ивы, сплетались в причудливые узоры зелёные и золотые звёзды.
Каждый новый залп вызывал вздох восхищения у толпы.
— Красиво? — крикнула я, наклоняясь к его уху.
— Да, — он повернул голову, и в свете очередного разрыва я увидела его глаза.— Но не так красиво, как ты, когда так светишься.
Я рассмеялась и снова ухватилась за его волосы, когда в небе одновременно разорвалась дюжина зарядов, залив всё вокруг ослепительным белым светом.
В этот миг мы были не вампиром и человеком, а просто двумя людьми, зачарованными красотой хрупкого, грохочущего чуда, и всё остальное — войны, опасности, боль — отступило куда-то очень далеко, оставив только нас и это огненное небо.
Мы с Аланом поехали до пляжа, просто чтобы погулять по кромке воды.
Ночь была тихой, и только приглушённый рокот города доносился сзади.
Его рука лежала у меня на талии, а моя — у него на спине, и мы шли по песку, оставляя следы, которые тут же смывались тёмными волнами.
— Алан, — я посмотрела на него, на его профиль, освещённый луной.
— Да? — он повернул ко мне голову, и в его глазах отразились блики на воде.
— И когда я смогу вернуться в университет?
Его шаг замедлился. Рука на моей талии на мгновение сжалась чуть сильнее, потом расслабилась.
Он не ответил сразу, а сначала остановился, повернулся ко мне и взял моё лицо в свои ладони.
Его большие пальцы медленно провели по моим скулам.
— Я не знаю, Иза, — он сказал это тихо, но прямо, не пытаясь смягчить или солгать. — Я не могу тебе обещать дату. Пока Кайд здесь и пользуется покровительством кого-то из старейшин, твоя безопасность — под вопросом. Университет — это слишком открытое место. Слишком много слепых зон.
Он наклонился и прижал лоб к моему, его дыхание смешалось с моим.
— Я ненавижу видеть, как ты страдаешь из-за этого. Ненавижу, что наша жизнь врывается в твою и ломает её. — Его голос стал хриплым, в нём слышалась та самая ярость, направленная на самого себя и на ситуацию. — Но я скорее перегрызу глотку каждому в этом городе, чем позволю тебе стать разменной монетой или мишенью. Понимаешь?
Я закрыла глаза, чувствуя тяжесть его слов.
— Я понимаю, — прошептала я. — Но я просто... Скучаю по нормальной жизни.
— Я знаю, bomboane. Я знаю. — Он поцеловал меня в лоб, и его губы были прохладными и твёрдыми. — И мы вернём её тебе. Я сделаю всё, чтобы это случилось как можно скорее. Но сейчас терпение — твоё главное оружие. И моя паранойя — твой главный щит.
— Алан... Скажи. Вот я состарюсь... И что ты будешь делать?
Его руки, всё ещё лежавшие на моём лице, на мгновение стали неподвижными, будто высеченными изо льда.
Даже шум прибоя и ветер, казалось, стихли, услышав мой вопрос.
В его глазах, обычно таких ясных и уверенных, промелькнула тень такой первобытной, животной боли, что у меня внутри всё сжалось.
— Иза... — его голос сорвался на хриплый шёпот, и он отвел взгляд, уставившись куда-то в темноту за моей спиной. Он дышал глубже, будто готовился к удару. — Не спрашивай меня об этом. Пожалуйста.
— Но я хочу знать, — настаивала я тихо, кладя свою руку поверх его, прижимая её к своей щеке. — Что ты будешь делать, когда мои волосы поседеют, а кожа покроется морщинами?
Он закрыл глаза, и его веки сомкнулись так сильно, словно он пытался запереть боль внутри.
Когда он снова посмотрел на меня, в его алых глазах бушевала целая буря — отчаяние, ярость и бездонная, неизбывная грусть.
— Я буду держать тебя, — его голос был низким, сдавленным, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. — Каждую ночь. Я буду помнить каждую секунду, каждую улыбку, каждую морщинку, как карту твоей жизни, которую я не смогу пройти с тобой до конца. Я буду слушать, как бьётся твоё сердце, и знать, что каждый удар — это шаг от меня.
Он наклонился и прижался лбом к моему, его дыхание стало прерывистым.
— А когда... Когда твое сердце остановится, — он прошептал, и его голос дрогнул, — Я продолжу нести тебя здесь. — Он прижал мою руку к своей груди, к тому месту, где билось его собственное сердце. — И это будет самая страшная вечность, которую я только могу себе представить.
— Алан. Почему ты не обратишь меня? — спросила я, и слова повисли в ночном воздухе, острые и неотвратимые. — Почему тебе бы не сделать меня вампиршей?
Он отшатнулся, будто я ударила его.
Его руки упали с моего лица, и он сделал шаг назад, в тень, лицо искажено гримасой боли и гнева.
— Иза, потому что это ведь гребанное проклятье! — его голос прозвучал резко, с непривычной дрожью. — Это не вечная жизнь, это вечное ожидание конца для всех, кого ты любишь. Ты будешь жить, будешь молодой и сильной, а они... — он провел рукой по лицу, — Они будут стареть и умирать у тебя на глазах. Твои родители, твои друзья... Ты увидишь, как время стирает их, как песок сквозь пальцы и ты останешься одна. С этим вечным холодом внутри.
— Но я ведь буду готова к этому, — прошептала я, чувствуя, как в груди закипает что-то упрямое и отчаянное. — Я буду готова, потому что буду с тобой. Вечность с тобой... Разве это не лучше, чем несколько десятилетий без меня?
Он покачал головой, и в его гладах плясали отблески далёких огней города — словно крошечные адские язычки.
— Готовой? — он горько усмехнулся. — Никто не готов к этому, Иза. Никто. Ты будешь просыпаться каждую ночь с мыслью о том, что все, кого ты знала, давно превратились в прах. Ты будешь искать их черты в лицах незнакомцев и не находить. Это не жизнь, bomboane. Это пытка. И я... — его голос сорвался, — Я не смогу быть тем, кто обречёт тебя на это. Я и так уже забрал у тебя слишком много.
— А для меня пытка — это то, что потом я состарюсь, и ты просто исчезнешь! — вырвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувших эмоций. — Для меня пытка — что я оставлю тебя, как Хлоя умерла, оставив Вайша... Смотрю на него и вижу в его глазах твоё будущее. Пустое. Бесконечное. И знаю, что это будущее ждёт и тебя, если я уйду.
Я схватила его за руку, впиваясь пальцами, пытаясь передать всю свою боль и страх.
— Ты говоришь о вечном холоде? Я чувствую его уже сейчас, каждый раз, когда думаю об этом! Лучше уж вечность с тобой в аду, чем короткие годы в раю, зная, что в конце меня ждёт твоё вечное одиночество. Ты боишься обречь меня на страдания? А я боюсь обречь их на тебя!
Слёзы текли по моим щекам, но я не отводила взгляда, заставляя его видеть всю бездну моего отчаяния.
— Ты хочешь уберечь меня от боли? Так подари мне вечность, чтобы мне не пришлось с тобой прощаться! Или... — голос сорвался, — Или это ты не готов видеть, как я становлюсь такой же, как ты? Холодной, бессмертной? Может, ты хочешь запомнить меня хрупкой человеческой девушкой, которая просто ушла?
— Иза... — его голос прозвучал как стон, полный отчаяния и предчувствия.
Но я уже не могла остановиться.
Горькие, ядовитые слова рвались наружу, подпитанные страхом и обидой.
— А-а-а, ты просто не хочешь делать меня бессмертной! Ведь твой собственный обед, завтрак, ужин и полдник будет ходить у тебя под носом! — я выкрикнула это, и воздух словно застыл от жестокости произнесенного. — Удобно, да? Вечная девушка-закуска, которую не жалко испортить? Которая всегда под рукой, свежая и вкусная?
Я видела, как с каждым моим словом он буквально рушится на глазах. Его лицо побелело, глаза расширились не от гнева, а от шока и неподдельной боли.
Он отступил на шаг.
— Ты... — он попытался что-то сказать, но голос предательски сорвался. Он смотрел на меня с таким потрясением, словно видел впервые. — Ты действительно так думаешь?
В его взгляде читалось не просто возмущение — там была рана, глубокая и кровоточащая.
И в этот миг я с ужасом осознала, что перешла грань, нанеся удар в самое уязвимое место — в его вечный страх стать для меня монстром.
— Да кто вас знает... — прошептала я, и голос сорвался, превратившись в хриплый выдох.
Я резко развернулась и пошла.
Просто пошла по песку, не зная куда, лишь бы подальше от этого взгляда, от этой раны, которую я сама нанесла.
Песок хрустел на зубах, ветер тут же высушил слезы на щеках, оставив лишь стянутое, соленое ощущение.
Я ждала, что он окликнет меня.
Что его шаги догонят меня, что его руки схватят и не отпустят, как всегда.
Но сзади была лишь тишина, нарушаемая шепотом волн и гудящей в ушах пустотой.
Он не пошел за мной.
Впервые за все время он позволил мне уйти.