Ультрамариновый свет Вегаса

Всё, что осталось после бури, — это разбитость.

Я лежала на его кровати и чувствовала, как умираю.

Тело ломило, в висках стучало, а по коже пробегали мурашки — поднималась температура.

И как будто этого было мало, внизу живота заныла знакомая, тупая боль, а затем пришло осознание — месячные.

Словно мое тело решило, что стресса и так недостаточно.

Боль в животе скрутила адской судорогой. Я не могла выпрямиться, не могла думать ни о чём, кроме этого жгучего спазма.

Всё его бессмертное величие, вся вампирская магия разбились о простую биологию моего человеческого тела.

Я просто свернулась калачиком, в позу эмбриона, вжавшись лицом в его лавандовую подушку, и пыталась переждать волну тошноты и боли.

Алан, заметив моё состояние, молча разделся и лёг рядом. Его тело было прохладным, и моя горячая кожа с облегчением прижалась к его прохладе.

Я взяла его руку и приложила себе на лоб, закрывая глаза.

— Держи тут... — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло и слабо.

Его ладонь, гладкая и прохладная, стала единственным спасением от огня, пылавшего внутри.

Он не спрашивал, не суетился. Просто лежал, позволяя мне черпать прохладу от его тела, его тяжёлая рука на моём лбу была молчаливым пониманием и единственным лекарством, которое он мог мне предложить.

В итоге я, не в силах терпеть боль, вся залезла на него, не зная, куда деть себя от этих спазмов.

Мне было всё равно на условности, на его вампирскую природу, на всё.

Мне нужна была его прохлада как щит от внутреннего пожара.

Я просто залезла на него сверху, как беспомощный детёныш, и снова свернулась в позу эмбриона, уже на его груди, вжавшись лицом в его шею.

Его руки медленно обняли меня, не сжимая, просто заключая в прохладный кокон.

Алан не переставал гладить мою спину, его прикосновения были размеренными и успокаивающими.

Потом он, не выпуская меня из объятий, плавно поднялся с кровати. Я инстинктивно крепче обвила его шею и ногами — боялась, что боль вернётся, едва я потеряю его прохладу.

Он вышел из комнаты и спустился вниз, на кухню. Я так и висела на нём, как раненое животное, прижавшись к его груди.

Он одной рукой поддерживал меня под бёдрами, а другой открыл шкафчик, достал пачку обезболивающего, вскрыл её зубами и вытряхнул таблетку мне прямо в рот.

Потом взял со стола стакан с водой, который, похоже, кто-то оставил с вечера, и поднёс к моим губам.

Я сделала несколько мелких глотков, с трудом проглатывая таблетку.

Всё это время Алан держал меня на руках, как ребёнка, его движения были точными и бережными. Он не сажал меня на стул, не отстранялся.

— Должно помочь, — прошептал он прямо у моего виска, и в его низком, ровном голосе была та самая, редкая для него мягкость.

— Алан, ты что, теперь папа? — раздался насмешливый голос Лео, заходящего на кухню. Он остановился, уставившись на нас — на Алана, держащего меня на руках, как младенца, и на меня, беспомощно прижавшуюся к его груди.

— Она умирает... — мрачно выдохнул Алан, не глядя на него.

Я слабо выдохнула и, стараясь не двигать воспалённым низом живота, забралась чуть повыше, уткнувшись носом в его ключицу.

— А ну... — Лео подошёл ближе, изучающе посмотрел на меня. — Дай ей своей крови. Поможет.

— Чего? — Алан нахмурился, его голубые глаза сузились.

— Я Одри так давал, — пожал плечами Лео, как будто речь шла о самом обыденном деле. — У неё тоже адские боли были. Она сделала прям хороший глоток, и всё. Сразу легчало.

Алан смотрел на Лео, в его глазах боролись недоверие и отчаянное желание помочь.

— Никакую зависимость не вызвало? — переспросил он, и в его голосе сквозил неподдельный страх.

— Алан, это один глоток. Всего один, — Лео говорил спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Не от пачки же таблеток, которые её печень сажают.

Алан опустил голову, его взгляд упал на меня, свернувшуюся калачиком от боли.

— Просто... Страшно, — прошептал он так тихо, что это было похоже на признание. — Не могу смотреть, как ей больно.

От этих слов у меня внутри всё сжалось. В его голосе была такая незащищённость, такая человеческая слабость, которую я редко когда видела.

Алан медленно подошёл к столешнице, посадил меня на неё. Затем он поднёс своё запястье ко рту, его клыки на мгновение блеснули, и на коже выступила тёмная капля. Он протянул руку ко мне.

— Выпей, — сказал он просто.

Я взяла его руку своими дрожащими пальцами и поднесла к губам.

— Алан, от капли ничего не будет, — покачал головой Лео. — Накуси больше. Нужно немного объёма, чтобы подействовало.

Алан тяжело выдохнул, но послушался. Его клыки снова вошли в плоть, чуть глубже, и тёмная кровь уже не каплей, а струйкой потекла по его бледной коже.

Я взяла его руку, подставила к своим губам и, закрыв глаза, сделала очень хороший, глубокий глоток. Кровь была густой, тёплой и сладковатой, с сильным привкусом лаванды.

Алан приоткрыл губы, наблюдая за мной с смесью тревоги и надежды.

Я потянулась, чтобы сделать ещё один глоток, опьянённая странным вкусом и нарастающим внутри теплом.

— Эй, эй, эй... — Алан чуть не застонал, резко убирая руку. Его глаза расширились от лёгкой паники. — Нельзя много. Я же сказал.

Я вытерла рот тыльной стороной ладони, сметая тёмные капли. По телу разливалось густое, согревающее тепло, боль в животе отступала, словно её смывало этой волной.

— Просто она вкусная, — прошептала я, и голос мой прозвучал немного пьяно, пока я чувствовала, как его сила течёт по моим жилам, затуманивая разум и усмиряя боль.

Алан щёлкнул пальцами прямо перед моими глазами. Звук был резким, но доносился будто сквозь вату.

Сознание затягивало густым, тёплым туманом, в котором не было места боли, оставалась лишь всепоглощающая, тяжелая дремота.

— Хочу спать... — прошептала я, и слова сползли с губ вяло и медленно.

Веки стали свинцовыми, и я уже почти не видела его встревоженного лица, чувствуя только, как его руки подхватывают меня, прежде чем я окончательно провалилась в объятия морфея.

Вот я старая, сморщенная бабушка. Сижу в своём кресле-качалке и смотрю телевизор, в моих руках дремлет кошка, я поглаживаю её дрожащими пальцами.

Я одна. В доме тихо, кроме бормотания телевизора. Нет никого...

Где же Алан?

Он не стареет. Он не может сидеть рядом со мной в таком же кресле. Он где-то там, за пределами этого окна, — всё такой же, с холодными руками и горящим взглядом.

Может, он смотрит на этот дом прямо сейчас, зная, что заходит сюда всё реже, потому что каждый визит — это удар по его бессмертному сердцу.

Видеть, как я угасаю.

Видеть, как время, которое для него — ничто, безжалостно забирает меня.

Я одна и это — цена любви к вечности.

Я выхожу из дома, опираясь на трость. Мои седые волосы, собранные в нетугой пучок, колышутся на прохладном ветру.

Каждый шаг даётся с трудом — ноги, когда-то такие быстрые и лёгкие, теперь медленно и осторожно перебирают по асфальту.

Расстояние до магазина, которое я когда-то пробегала за минуту, теперь кажется маленьким путешествием.

Я помню, как он нёс меня на руках по этой самой улице. Как его шаги были беззвучны и быстры.

Теперь я одна, и каждый скрип трости, каждый мой тяжёлый вдох — это напоминание о пропасти между нами.

Я иду за хлебом и молоком, а он где-то там, в вечном теперь, которого у меня никогда не будет.

Я медленно, переставляя трость, добираюсь до магазина.

И тут вижу его.

Стоит у входа, прислонившись к стене. Молодой. Красивый. Совершенно неизменный. Его алые глаза останавливаются на мне, и в них нет ни капли тепла — лишь холодное, безразличное отвращение, будто он смотрит на что-то неприятное и отжившее.

От этого взгляда у меня подкашиваются ноги. Трость выскальзывает из ослабевших пальцев, и я начинаю падать, чувствуя, как моё старое, хрупкое тело обречённо летит к земле.

Резко просыпаюсь с коротким, сдавленным визгом. Сердце колотится как бешеное. Вокруг — полумрак его комнаты, а не асфальт.

Я не старая. Я всё ещё здесь, в его постели, и его прохладная рука лежит на моей талии.

Это был всего лишь сон.

Но чувство леденящего одиночества и того отвращения в его глазах не отпускает, оставляя после себя горький, металлический привкус страха.

— Ты чего кричишь? — поворачивается ко мне Алан, его голос хриплый от сна.

Я в ужасе смотрю на свои руки. Кожа на них покрыта морщинами, вены выпирают синими узлами.

— Завтра твой день рождения, Иза. Тебе исполнится шестьдесят, — говорит он тихо, и в его словах нет радости, лишь тяжёлая констатация факта.

Я вскакиваю с кровати, ноги, слабые и одеревеневшие, едва не подкашиваются. Подбегаю к зеркалу и вижу старуху.

Седые волосы, обвисшую кожу, глаза, полые от прожитых лет.

Я старая!

Из горла вырывается визг, полный неподдельного ужаса.

Я выбегаю из комнаты, в ушах звенит смех, слова Грея эхом отдаются в черепе:

«Он наигрался с тобой молодой, а ты останешься старой дряхлой бабушкой...»

Я несусь по коридору, нога наступает на пустоту, и я падаю с лестницы, в кромешную тьму.

Резко открываю глаза с оглушительным, надрывным криком. Всё тело дёргается, сердце колотится где-то в горле.

— Иза, ты чего? — ко мне подбегает Алан, его лицо бледное от тревоги.

Я вся в холодному поту. Дико оглядываюсь. Я в нашей кровати.

Я подношу руки к лицу — они гладкие, молодые. Это был сон. Всего лишь сон. Но отголоски ужаса всё ещё сводят с ума, и я, рыдая, вцепляюсь в Алана, пытаясь убедиться, что он здесь, что он настоящий, и что этот кошмар ещё не наступил.

Алан гладит меня по спине, его прикосновения медленные и успокаивающие.

— Иза, ты чего? — шепчет он, его губы касаются моих волос. — Пойдём задувать торт...

Чего... Блять...

Его слова кажутся такими абсурдными на фоне пережитого ужаса.

Я резко отстраняюсь от него, встаю с кровати.

Ноги будто ватные, не слушаются, и пол уходит из-под ног. Начинается какая-то воронка, меня крутит, и я падаю.

Резкий толчок — и я снова на кровати.

Я визжу во всё горло, истерично, не в силах остановиться. Алан оказывается около меня в мгновение ока. Меня трясёт, будто припадок, руки леденющие, я вся мокрая от холодного пота.

— Иза, Иза, Иза... Тише, тише... — он пытается поймать мои дёргающиеся руки.

— Нет! — визжу я, захлёбываясь слезами и паникой. — Это сон?! Я СПЛЮ?!

— Иза, нет... Это реальность, — он пытается дотронуться до моего лица, но я отшатываюсь.

— Нет! — я рыдаю, сжимаясь в комок.

— Иза, успокойся, я рядом, — он хватает меня в объятия, крепко, почти болезненно.

Я пытаюсь вырваться, отчаяние придаёт сил.

— Я стара! Я старая! Я противная!

— Чего ты такое говоришь? Ты не старая... — он качает меня, прижимая к своей груди. — Иза, ты молодая...

Я рыдаю в его плечо, всхлипывая, не в силах вымолвить ни слова. Всё тело бьёт мелкая дрожь.

Алан целует меня в волосы, снова и снова.

— Всё, сейчас всё хорошо, — шепчет он.

— Алан... — я наконец обнимаю его в ответ, впиваясь пальцами в его спину, пытаясь убедиться, что он настоящий.

Он гладит меня по спине, его ладонь тёплая и тяжёлая.

— Всё хорошо, bomboane. Я тут. Я никуда не отпущу.

Алан большими пальцами осторожно вытирает мои слёзы, затем мягко целует в мокрые, солёные губы. Его поцелуй нежный, успокаивающий.

— Чего ты так напугалась? — тихо спрашивает он, глядя мне в глаза.

Я делаю прерывистый вдох, пытаясь собраться с мыслями.

— Мне приснились... Петля снов. Ну, точнее, один сон внутри другого сна... — голос срывается. — Я была старой... Такой старой, Алан. А ты смотрел на меня с отвращением. А потом я просыпалась, но это оказывалось новым сном, и я снова была старой, и я падала с лестницы и снова просыпалась, и всё повторялось. Я не могла понять, где реальность. Мне казалось, я никогда из этого не выберусь.

— Сейчас всё хорошо, — прошептал он, его большие пальцы нежно поглаживали мои щёки. — Я смотрю на тебя с любовью, ты не старая. Это реальность. Ты здесь, со мной.

Я смотрела ему в глаза, в эти бездонные синие озёра, искала в них хоть каплю той ледяной отстранённости, что видела во сне, но находила лишь тёплую, непоколебимую нежность.

— Такого никогда не будет, — тихо, но твёрдо произнёс он, и в этих словах было не просто утешение, а клятва, высеченная в камне.

Я хотела ему верить.

Всем сердцем, всей измученной душой. Хотела раствориться в этой уверенности и навсегда выжечь из памяти жуткие образы, подброшенные подсознанием.

— Как живот? — он мягко кладёт ладонь на мой низ живота, и его прохлада приятно просачивается сквозь ткань.

— Больше не болит, — выдыхаю я, и это правда.

И боль, и жуткие образы отступают, остаётся лишь лёгкая дрожь в коленях и тягучая усталость.

— Давай ложиться спать, — предлагает он, его голос обволакивает, как тёплое одеяло.

— Нет! — вырывается резко, почти истерично. Я сжимаюсь, в глазах снова вспыхивает паника. — Я не усну! Снова увижу это... Не смогу...

Он не спорит, не настаивает. Лишь тяжело вздыхает, и в его взгляде — понимание и та боль, что причиняет ему моя.

— Прости, прости... — шепчет он, прижимая мой взъерошенный затылок к своей груди. — Давай тогда просто посидим. Сколько потребуется.

Я смотрю на часы на тумбочке... Стрелки замерли, показывая бессмысленное время. Лихорадочно хватаю телефон... Дата на экране не та, которая должна быть. Не сегодняшняя. Не та, что была вчера.

— Алан... — голос срывается в шепот, полный нарастающего ужаса. — Время сбилось?

Поднимаю на него взгляд и визжу. Его глаз нет. Там, где должны быть синие радужки, лишь пустые, чёрные впадины. Его лицо искажается, расплывается, как воск.

Темнота.

И я резко вскакиваю с кровати с оглушительным, душераздирающим визгом. Сердце колотится, выпрыгивая из груди. Алан спит рядом, но мой крик будит его мгновенно.

Он резко садится.

— Иза?

Но я уже не могу ответить. Дыхание перехватывает, горло сжимается. Комната плывёт, пол уходит из-под ног.

Я ловлю паническую атаку во всей её сокрушительной силе, и единственное, что я могу сделать, — это судорожно хватать ртом воздух, не в силах вымолвить ни звука.

Алан оказывается около меня в мгновение ока. Его руки мягко, но твёрдо берут меня за щеки, заставляя посмотреть на него. В его гладах нет пустоты — лишь тревога и решимость.

— Дыши, — говорит он чётко, его голос — якорь в бушующем море паники. — Вместе со мной. Смотри на меня. Раз... Вдох. — Он делает глубокий, медленный вдох, его грудь поднимается, и я инстинктивно пытаюсь повторить, дыхание срывается. — Два... Три... Выдох. — Он плавно выдыхает, и я, захлёбываясь, пытаюсь синхронизироваться с его ритмом.

Он не отпускает моего взгляда, его большие пальцы проводят по моим скулам.

— Снова. Раз... Вдох. Два... Три... Выдох.

Я повторяю за ним, вдыхая и выдыхая в такт его голосу. Постепенно дрожь в руках стихает, а бешеный стук сердца в висках сменяется на тяжелые, но ровные удары.

Алан берет меня на руки, и я бессильно обвисаю в его объятии. Он переносит меня к кровати и садится, не выпуская из объятий.

Я прижимаюсь к его груди, слушая успокаивающий ритм его сердца.

— Сон плохой приснился? — тихо спрашивает он, его пальцы медленно вплетаются в мои волосы.

— Да, — выдыхаю я, чувствуя, как остатки кошмара еще цепляются за сознание. — Петли снов...

— Что было? Расскажи мне, — его голос тихий и спокойный, словно он готов принять на себя всю тяжесть моего кошмара.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь выговорить это.

— Сначала я была старая. Очень старая. Я пошла до магазина, и там стоял ты. Ты смотрел на меня с отвращением. — Голос срывается при этих словах. — Потом я падаю и оказываюсь снова у тебя в кровати, но это был не конец. Я бежала, падала с лестницы и снова просыпалась здесь. И всё повторялось... Снова и снова... Я не могла проснуться по-настоящему.

Алан крепче обнимает меня, и его объятия становятся надёжным убежищем от остатков кошмара.

Он начинает медленно покачиваться из стороны в сторону, укачивая, как ребенка. Его ладонь нежно гладит мои волосы, а губы прикасаются к виску в лёгком, безмолвном поцелуе.

В этой тишине, в ритме его дыхания и биении сердца под моей щекой, жуткие образы наконец начинают таять, уступая место чувству безопасности, которое может дать только он.