29. Голод.
Алан в спячке, твою мать, почти месяц! Это вообще ужас какой-то.
Не день, не два — целый месяц.
Я уже забыла, как звучит его голос, как он смотрит на меня, как его пальцы касаются моей кожи.
Я по нему скучаю.
До тошноты, до боли в груди.
Каждый день — один и тот же проклятый ритуал. Прихожу с универа к ним, а точнее — к нему. Поднимаюсь в его комнату. Сажусь на край кровати и просто смотрю. На его неподвижное лицо, на грудь, которая едва поднимается.
Иногда мне кажется, что он притворяется, что вот-вот откроет глаза и скажет что-нибудь язвительное, но нет.
Потом я встаю и ухожу домой и так по кругу.
День за днём.
Пиздец какой-то, а не спячка.
Это похоже на то, как будто тебя самого заморозили, оставив при этом всё чувствовать.
Я живу в каком-то лимбе, где время тянется бесконечно, а главный человек в твоей жизни существует лишь как красивая, безмолвная статуя.
И никто не может сказать, когда этот кошмар закончится.
Сейчас я иду домой. Воздух уже остыл, и в горле стоит знакомый комок одиночества после очередного визита к спящему Алану.
— Луиза Миллер, — раздался сладковатый, знакомый голос.
Я замерла, не поворачиваясь. Сердце ёкнуло, предчувствуя неприятности.
— Алан спит и слюни пускает, да? — продолжил Грей с притворным сочувствием.
Я медленно обернулась.
Он стоял, прислонившись к стене, его ухмылка была яркой точкой в сгущающихся сумерках.
— Чего тебе? — спросила я, вкладывая в голос всю усталость и раздражение, которые копились все эти недели.
Он сделал несколько шагов вперёд, его взгляд скользнул по мне с ног до головы, изучающий и холодный.
— Ты до сих пор живая, — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Неужели они серьёзно не пытаются сделать вас такими, как мы... Очень странно.
Он смотрел на меня как на диковинку, на ошибку в привычном порядке вещей и от этого взгляда по коже побежали мурашки.
Грей оказался около меня в считаную секунду. Воздух не успел сдвинуться, а он уже был тут, его лицо в сантиметрах от моего.
— Неужели они оставляют такую... Девушку... Такую хрупкую... — его шёпот был похож на шелест ядовитого растения. — Ты состаришься... Умрёшь... Истлеешь в земле... Оставишь его одного... С этой вечной болью...
— Отвали, — я резко развернулась и пошла прочь, вжимаясь в плечи.
Но он снова оказался передо мной, преграждая путь.
Его глаза горели тёмным, ненормальным огнём.
— Я могу исправить всё, Луиза, — он шёл на меня, заставляя отступать к стене. — Могу избавить...
— Нет.
Но он не слушал. Его пальцы впились в кирпич по бокам от моей головы, запирая меня.
— Могу избавить тебя от этого хрупкого тела. От этой маленькой жизни. Сделать тебя вечной. Бессмертной. — Его голос был густым, соблазнительным, как сама тьма. — Увековечить твои глаза... Твоё сердце... Твой разум... Ты будешь сиять во тьме вечно, а не гнить в земле, как все они.
— Мне не нужно это, — сказала я, но мой голос дрогнул.
— Ты ведь лжешь, — прошипел он, и его губы искривились в уродливой ухмылке. — Твоё сердце так и бьётся со словами: «Я состарюсь...» — Он приложил ладонь к стене рядом с моей головой, и его дыхание коснулось щеки. — М-м-м, как же это больно, наверное, да? Оставить любимого вампира тут одного. Наедине с его вечностью. Зная, что он найдёт себе другую или многих...
Я поджала губы, пытаясь скрыть дрожь, но он видел всё.
— Мысли о том, что ты состаришься и всё... — его голос стал сладким, как яд. — Он не будет тебя любить. Он наигрался с тобой, молодой и свежей, а ты останешься старой, дряхлой бабушкой. С морщинами, с сединой, с немощным телом. А он будет всё таким же. И его взгляд будет скользить по тебе с брезгливостью. С сожалением. А потом и вовсе отвернётся.
— Алан не такой... — вырвалось у меня, но голос прозвучал слабо, будто утопающий хватается за соломинку.
— А какой? — он наклонил голову набок, притворно-невинно. — Какой же он, Луиза? Раскрой мне его святость.
— Он не бросит меня... — прошептала я, больше убеждая себя, чем его.
— Думаешь? — Грей тихо рассмеялся. — Я знаю Вайша свои двести одиннадцать лет. Знаю Алана... ну, примерно его сто лет из ста пятидесяти семи. Ты думаешь, ты была единственной? Его первой и последней страстью за полтора века?
Я смотрела на него, и его слова впивались, как отравленные иглы.
Я верю Алану. Я ему верю.
Я повторяла это про себя, как мантру.
— Да. Такой единственной, — я вздернула подбородок, пытаясь придать себе уверенности, которой не было внутри.
— Ошибаешься, — его голос стал мягким, почти жалостливым, и от этого стало ещё страшнее. — Ты веришь вампиру, Луиза. Ва-м-пи-ру. — Он растянул слово, наслаждаясь его звучанием. — Нам бы лишь бы затянуть в свои сети, напиться хорошей крови и потом просто смыться. Мы мастера уходить, не оглядываясь. Ведь у нас впереди вечность, чтобы забыть.
Я резко отошла от Грея, разрывая тошнотворную близость.
— Луиза, открой глаза. Сними розовые очки по своему возлюбленному, — его голос преследовал меня.
— Хватит пытаться промыть мне мозги! — крикнула я, оборачиваясь к нему. Гнев, горький и спасительный, закипал внутри, смывая неуверенность. — Ты убил Хлою! С чего я должна, твою мать, тебе верить?! Ты пытаешься что ли меня с ним поссорить?
Я сделала шаг в его сторону, внезапно осенённая догадкой.
— Скорее всего, раз ты знаешь Вайша все свои года, то у вас что-то с ним было плохое и ты просто пытаешься мстить. Всем им. Всем Морденам. — Я смотрела на него, и кусочки пазла складывались в уродливую, но логичную картину. — И вот Алан в спячке... И какая удача! Луиза осталась одна! Уязвимая!
Грей замер на мгновение, а затем медленно улыбнулся, и в его гладах вспыхнуло нечто вроде уважения.
— Какая умная, — произнёс он с искренним удивлением. — До тебя быстро всё доходит... — Он сделал театральную паузу. — Ещё скажи, что это ты разгадала, что Алан — вампир, а не он тебе сказал.
— Я и разгадала, — бросила я через плечо, разворачиваясь, чтобы уйти, оставив его с его ядом и провалившейся попыткой посеять сомнения.
— Тогда тебе точно надо стать вампиром, — его голос, как холодный дым, настиг меня уже спиной. — С таким умом и взглядом на всё. С этой логикой и наблюдательностью. Тебе точно нужно стать вампиром. Разве ты не хочешь довести это до совершенства? Сделать свой разум вечным?
Я шла, не оборачиваясь, впиваясь ногтями в ладони.
— Отвали! — бросила я через плечо, вкладывая в слово всю горечь. — Если я и стану вампиром, то уже точно не от твоих клыков.
— Ошибаешься, — его шёпот был уже тише, но от этого не менее вкрадчивым. Он не шёл за мной. Он просто позволял мне уйти, оставляя свои ядовитые семена в моём сознании. — Ладно, Луиза. Доброго вам вечер или дня. Время для меня не имеет значения.
Я не обернулась. Я просто шла вперёд, в сгущающиеся сумерки, чувствуя, как его слова, словно липкая паутина, медленно опутывают мои мысли, пытаясь найти слабое место.
Он отступил.
Я зашла в свою комнату, и знакомый густой запах лаванды ударил в нос, но на этот раз он был живее, острее. Что-то было не так. Воздух вибрировал.
Я обернулась и чуть не взвизгнула.
Алан был на потолке.
Он стоял там, совершенно неподвижно, вверх ногами, как если бы потолок был для него полом. Его руки были спокойно сложены на груди, а лицо находилось ровно на уровне моего. Его глаза, ясные и алые, смотрели прямо на меня, без единой эмоции.
— Алан! — выдохнула я, прислонившись к косяку двери, сердце колотилось где-то в горле. — Ты... Ты проснулся...
Он медленно, не меняя позы, улыбнулся. Это была не та нежная улыбка, что я помнила.
Это был оскал хищника, довольного своей засадой.
— Проснулся, — его голос прозвучал ровно, беззвучно разносясь по комнате. — И первое, что почувствовал... Это твой страх. Он витал на тебе, как духи. Густой и такой вкусный.
— Ты спустишься? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от его перевёрнутой фигуры.
— А может, ты ко мне? — он склонил голову набок, и его перевёрнутая улыбка казалась жуткой и неестественной. — Иза... Я голоден.
И он пошёл прямо по потолку. Его шаги были бесшумными, а движение — плавным и неотвратимым, как у паука, спускающегося по паутине.
Он приближался ко мне, оставаясь вверх ногами, его алые глаза горят в полумраке, не отрываясь от меня.
Воздух сгустился, наполняясь первобытным страхом и необъяснимым возбуждением.
Кайл говорил, что я буду его «розеткой»...
Мысль пронеслась в голове, странная и пугающе точная.
— Спустись для начала, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
Он не спорил. Оторвавшись от потолка, он бесшумно опустился передо мной, как падающая тень. Его руки тут же обвили мою талию, властно и привычно. В его глазах всё ещё горел тот же голод, но теперь в нём была и концентрация, острое фокусирование на цели.
Я сама убрала волосы с шеи, подставляя ему кожу.
Он наклонился, его губы сначала коснулись кожи в нежном, почти воздушном поцелуе, который заставил меня вздрогнуть.
А затем — острая, жгучая боль.
Его клыки вошли в плоть, и я почувствовала, как сила начинает покидать моё тело, уступая место сладкой, плывущей слабости.
Он пил, а я держалась за его плечи, позволяя этому случиться, зная, что это — неотъемлемая часть того, кто он есть, и кто я для него.
Алан повёл меня к кровати, его шаги были стремительными и уверенными.
Он оторвался от моей шеи, и я почувствовала, как его язык скользнул по ранке, запечатывая её.
— Алан... — попыталась я что-то сказать, но голос был слабым от потери крови.
— Я скучал по тебе... — его шёпот был горячим и прерывистым прямо у моего уха, пока он усаживал меня на край кровати. — Сколько я спал? Месяц! — в его голосе прозвучало почти неверие. — Там было так темно без тебя... Тихо. Пусто.
Его пальцы уже расстёгивали пуговицы моей блузки, движения были быстрыми, нетерпеливыми, но не грубыми.
Алан уложил меня на середину кровати, его движения были плавными, но полными скрытой силы. Он быстро разделся сам, а затем так же ловко снял с меня оставшуюся одежду.
— Ты можешь просто полежать, — прошептал он, его губы коснулись моего голеностопа в нежном поцелуе. Затем он переместился выше, к колену, и его пальцы зацепили край моих трусов. — Я всё сам сделаю.
Он медленно стянул их, и я почувствовала, как прохладный воздух коснулся обнажённой кожи.
Алан мягко, но настойчиво раздвинул мои ноги и встал между ними.
Мгновение напряжённой паузы, и затем он вошёл в меня — одним глубоким, уверенным движением, заполняя пустоту, что зияла все эти долгие недели.
Алан подставил к губам свой палец в знаке тишины.
— Ты ведь не хочешь, чтобы твоя мама снова могла нас услышать? — Его голос прозвучал низко и властно, и с каждым словом его движения становились быстрее, глубже, вышибая воздух из моих лёгких. — Побудь тихой... А я пока тебя... Блять...
Последнее слово сорвалось с его губ сдавленным стоном, когда он вогнал себя в меня с особенно сильным толчком.
Его руки прижали мои бёдра к матрасу, не оставляя возможности пошевелиться.
Звук шлепков кожи о кожу был оглушительно громким в тишине комнаты, эхом отражаясь от стен.
Алан с силой прижимал мои бёдра к матрасу, с каждым мощным толчком всё глубже вдалбливая себя в меня.
Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым.
Внезапно его свободная рука резко закрыла мне рот, ладонь легла плотно, почти грубо, заглушая любой возможный звук. В его алых глазах, прикованных к моим, читалась не просьба, а приказ — смесь животной страсти и абсолютной власти.
Он требовал тишины, и он получал её, превращая мои стоны в безмолвные вибрации против его кожи.
Алан перевернул меня на живот с одной плавной, стремительной силой. Он встал на пол у края кровати, притянул меня к себе за бедра так, что они оказались на самом краю, и без лишних слов раздвинул мои ноги ещё шире.
Опираясь руками о мои ягодицы, он вошёл в меня сзади — глубоко, безжалостно заполняя собой. Новый угол заставил меня вскрикнуть — но звук потерялся в подушке, в которую я впилась зубами.
Его пальцы впились в мою кожу, направляя каждый жёсткий, властный толчок, от которого всё моё тело подавалось вперед.
Он стоял на ногах, полностью контролируя и глубину, и ритм, и моё беспомощное положение.
Я впивалась в подушку, тело дёргалось вперёд с каждым его мощным толчком.
Комната наполнилась грубой симфонией: громкие, влажные шлепки его бёдер о мои ягодицы, его тяжёлое, учащённое дыхание над самым ухом, мои сдавленные выдохи в ткань и его слова, которые он вкладывал в меня вместе с собой.
Я выплюнула подушку изо рта, переводя дух. Опираясь на одну руку, я изогнула спину и посмотрела на него через плечо. Затем, не отрывая взгляда, второй рукой я сама раздвинула себе ягодицы, открываясь ему ещё больше, приглашая войти глубже.
Алан замер на мгновение, его взгляд, алый и дикий, приковался к моему жесту.
— Сама показываешь, как тебе нужно.
Алан держал мой рот закрытым рукой, и я смотрела на него — на его алые глаза, на игру мускулов на его лице.
Он приоткрыл губы, затем убрал руку и поцеловал меня — нежно, вопреки всей этой ярости.
Я положила ладонь ему на щеку и я застонала ему прямо в рот.
Внезапно он взял мою руку, прижал к своим губам и укусил за запястье. Острая боль, затем тепло — он набрал крови, и я снова застонала. Но он не проглотил её.
Вместо этого он провёл острым клыком по своей нижней губе, и оттуда тут же выступила чёрная капля его крови.
Он снова поцеловал меня.
Наша кровь смешались.
Во рту — медный, сладковатый и горький одновременно вкус. В ноздри ударил такой сильный запах лаванды, что у меня потемнело в глазах.
Я чувствовала свою кровь.
Его кровь.
Они текли по моему языку, по его губам, и в этом был какой-то древний, священный ужас.
— Пей, — прошептал он, и его губы снова прижались к моим, заставляя глотать густую, тёплую смесь.
Каждый толчок вбивал меня в матрас, вышибая воздух, заставляя сглатывать этот странный, пьянящий нектар — часть его, часть меня.
— Пей... — его голос был хриплым, прерывающимся от собственных движений.
Я глотала. Глотала нашу кровь, его лавандовую сущность, свою собственную жизнь, возвращаемую им в этом диком ритуале.
Это было отвратительно.
Это было прекрасно.
Силы, что ушли с моей кровью, вернулись — волной, огненной и стремительной. Тело сжалось в спазме, выгибаясь в немом крике, и я кончила, мир расплываясь в белом вихре.
Алан последовал за мной тут же, с резким, подавленным стоном, его тело на мгновение окаменело в наивысшем напряжении. Но даже в этот миг потери контроля его рука легла на мой рот, ладонь прижалась плотно, заглушая мой хриплый выдох и его собственное рычание.
Тишина. Тяжёлое, прерывистое дыхание. Дрожь, бегущая по коже. И его рука, всё ещё зажимающая мне рот, — последний бастион между нами и внешним миром, в котором наша страсть должна была остаться тайной.
— Честно... Я бы ещё в спячку впал... — его голос был глухим, уставшим, прозвучав прямо у моего уха.
— Не смей! — я сказала это в его ладонь, всё ещё прижатую к моим губам, и слова вышли сдавленными, но полными неподдельного ужаса при одной этой мысли.
Он убрал руку, медленно вышел из меня и развернул меня на спину. Его тело, тяжелое и прохладное, улеглось на меня сверху, прижимая к матрасу, но теперь в этом не было ярости — лишь усталое бремя вечности.
— Скучала по мне? — прошептал он, глядя на меня своими обычными, ледяными голубыми глазами.
Магия отступила, оставив лишь его — настоящего.
— Да, — прошептала я в ответ, и это одно слово вместило в себя все те долгие, пустые недели.
Он наклонился и начал целовать меня. Очень нежно. Короткими, лёгкими поцелуями, без страсти, без языка. Просто губы об губы.