Ультрамариновый свет Вегаса

Но утром Алан не проснулся.

Я пыталась его растолкать, тормошила его часа четыре — трясла за плечо, шептала его имя, щипала — всё было бесполезно.

Он лежал без движения, словно мраморная статуя, и только лёгкое, почти незаметное дыхание выдавало, что он жив.

В итоге я не пошла в университет.

Дверь в комнату скрипнула, и внутрь заглянул Кайл.

— Вы чего в универ не пошли? — спросил он, его взгляд скользнул по мне, а затем по неподвижной фигуре Алана.

— Алан не просыпается, — выдохнула я, и в моём голосе слышалась паника.

Кайл вошёл и прислонился к косяку.

— Он в спячке.

— Что за спячка та? Он вчера сказал «пора» и отрубился.

— Наши тела так устроены, — объяснил Кайл с обычным для него спокойствием. — Кровь и сон — лучшее лекарство. Помогают нам поддерживать, так сказать, форму. Восстанавливать силы. Бывают периоды, когда мы отключаемся на день, на неделю, иногда и больше. Тело требует перезагрузки, и это неконтролируемая херня. Кто-то чувствует, как она подступает, а кто-то просто отрубается моментально.

— Как Алан?

— Если он сказал, что «пора», то да, он почувствовал. Обычно это случается после хорошего, прям страстного и интенсивного секса. — Кайл посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. — И «страстный» я имею в виду для вампира, а не страстный в общепринятом порядке.

Я сидела и смотрела на спящего Алана, и до меня медленно начало доходить. Эта бешеная энергия, эта одержимость, эта почти болезненная интенсивность вчерашней ночи... Всё это было для него слишком. Слишком много чувств, слишком много жизни, слишком много  меня.

— То есть это... Сделала я? — тихо спросила я.

— Да, — просто подтвердил Кайл. — Теперь остаётся только ждать, когда он проснётся. И, скорее всего, он сразу же полезет обратно к тебе. Голодный.

— Снова за сексом? — удивилась я, смотря на неподвижное лицо Алана.

Это казалось нелогичным.

— Да, — Кайл фыркнул, будто это было очевидно. — Тело перезагрузилось, и ему нужна разрядка после накопления всей этой... Полноценной энергии. Кровь и секс — вот что он попросит, как только откроет глаза. В этом порядке или одновременно — это уже как повезёт.

Он бросил последний взгляд на спящего Алана и направился к двери.

— Не переживай. Он не в коме. Просто перезаряжается. Как телефон. Только вместо розетки ему нужен ты.

Дверь закрылась, и я осталась одна в тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным дыханием Алана.

Я смотрела на него, и мои мысли путались. Эта «спячка» была ещё одним жутким и в то же время интимным напоминанием о том, кем он был.

Его организм, его потребности — всё было иным.

И я, сама того не желая, могла влиять на него с такой силой, что его древнему телу требовался целый перезапуск систем.

Я осторожно прилегла рядом, положив руку на его прохладную грудь, чувствуя под ладонью удар его сердца. И в голове засела мысль, которую подбросил Кайл.

Он проснётся и ему понадоблюсь именно я. Не просто как присутствие, а как часть этого процесса — его личная, живая «розетка».

От этой мысли по спине пробежали мурашки — смесь страха, ответственности и тёмного, запретного возбуждения.

Лежать рядом с ним в полной тишине я вскоре устала. Тиканье часов и его ровное дыхание начали сводить с ума.

Я осторожно выбралась из кровати, накинула его футболку и вышла из спальни.

Спустившись на кухню, я открыла холодильник и уставилась на его содержимое, не видя его.

Рука сама потянулась к йогурту. В этот момент из туалета вышел Итен, потягиваясь и зевая так, что были видны клыки.

— Ой, а где Алан? — спросил он, почесывая затылок.

— Спит, — коротко ответила я, откручивая крышку.

— М-м, в спячке, что ли? — ухмыльнулся он.

— Ну... Да...

— Вот это вы, новички, перезагружаете конечно нас... — он покачал головой с преувеличенным сочувствием. — Ужас... Просто энергетический вампиризм какой-то.

В кухню вошел Лео, еще более помятый и заспанный, чем обычно.

Он молча направился к холодильнику, достал пакет с кровью, налил себе в стакан и залпом выпил.

Затем поставил стакан в раковину с таким звоном, что я вздрогнула.

— Епт твою мать, — прошептал он хрипло, проводя рукой по лицу. — Я эти ночи... Вертел где-то.

Итен фыркнул:

— Да кому они нужны, эти ночи? Спи, как наш местный романтик. Практичнее.

Я смотрела на них, на эту обыденную вампирскую рутину, и чувствовала себя немного менее одинокой в своей тревоге.

Его «спячка» была для них таким же нормальным явлением, как для меня — невыспанные одногруппники.

— Та если бы я мог! — воскликнул Лео, с раздражением сгребая свои тёмные волосы. — С ней нормально не поспишь... Вечно ворочается, то воды попить, то в туалет. А ещё будильник на пары! — Он произнёс последнее слово с таким отвращением, будто это было ругательство.

— А где Одри-то? — спросил Итен, грациозно устроившись на столешнице.

— Спит. А я не могу больше уснуть. — Лео тяжело вздохнул. — Мне кажется, мы поменялись ролями... Я теперь как зомби, а она выспалась и скоро будет скакать по дому.

В голове у меня щёлкнуло.

Один образ, один вопрос, который не давал покоя.

— А как Вайш? — тихо, но чётко спросила я.

Повисла короткая, напряжённая пауза. Итен и Лео переглянулись.

— Не будем говорить о... — начал было Итен, но Лео перебил его.

— Что будет, если не впадать в спячку? — спросила я, глотая комок в горле.

— Ты не умрёшь, — ответил Итен, всё ещё избегая моего взгляда. — Да и, допустим, Вайш до Хлои много лет не впадал в спячку. — Он пожал плечами, делая вид, что это пустяк. — Просто бывало отключался в какие-то моменты. Не прям что вырубился и упал, а просто застывал. Это никак не влияет.

Но его неестественная лёгкость была обманчива.

Я видела, как напряглись его плечи.

— А что с Вайшем сейчас? — прошептала я, уже боясь ответа.

Лео вздохнул, и весь его предыдущий сарказм испарился, сменившись тяжёлой, мрачной правдой.

— Ну... Сломан он, — выдохнул он, глядя в пустой стакан. — Нет у него воли больше. Без Хлои. Ждёт её реинкарнацию, но и жить уже не может без неё. Спячка... Она не только для силы. Она и для души. Чтобы стереть боль, которая накапливается. А он не стирает. Он в ней живёт. Каждый день.

— Но если вы говорите, что... До Хлои он тоже в спячку не впадал, — не сдавалась я, пытаясь найти логику в этом вампирском безумии. — Но там ведь он был нормальным...

— Нормальным? — Итен горько усмехнулся. — Он был функциональным. Это другое. Он хотя бы каким-то живым был. Двигался, говорил, пил кровь. А сейчас... — он сделал паузу, подбирая слова. — Сейчас он без воли. Без всякого желания. И потому это хуже, ибо он не живёт, а гаснет. А там и в изюм превратится недолго.

— В изюм? — я не могла сдержать недоумённый смешок, такой жутким и нелепым было это сравнение.

— Когда вампир перестаёт подавать признаки жизни, — обречённо пояснил Лео, — Мы не умираем. Мы просто без крови, без желания, без всего становимся изюмом. — Он сморщился, будто пробуя это слово на вкус. — Точнее, кожа стареет, сморщивается. Мы стареем и просто как вековые старики лежим и всё. Не двигаемся. Не мыслим. Просто существуем. Вечно.

Я слушала, и ужас медленно заползал под кожу.

— И Вайш вот сейчас на грани, — тихо заключил Итен. — На грани жизни и на грани изюма. И он шатается и туда, и сюда. Ждёт только Хлою, но и без неё хочет сдохнуть, но не может. Так и болтается между желанием найти её и желанием превратиться в пыль.

— Вообще, повезло бы, если б он впал в спячку от потери сил, — мрачно добавил Лео, допивая свою кровь. — Тогда было бы хоть немного классно. Хоть какая-то надежда.

— Надежда? — переспросила я.

— Ага. Спячка — она ведь не только чтобы силы восстановить. Она перезагружает всё и тело, и, можно сказать, душу. Боль притупляется, самые острые углы сглаживаются. Просыпаешься пустым, но чистым. — Он посмотрел куда-то в сторону, будто вспоминая собственный опыт. — Может, тогда бы он пришёл в себя. Хотя бы на время. Перестал бы мучить себя и всех вокруг. А так... — Лео безнадёжно махнул рукой. — Он просто медленно и мучительно превращается в тот самый изюм на наших глазах. И мы ничего не можем сделать.

Я вышла из кухни, не в силах выбросить из головы их слова.

Если реинкарнация действительно существует, то Вайша нужно было вернуть к жизни. Он должен был дождаться её. Он не имел права превратиться в изюм.

Я поднялась на второй этаж и остановилась у его двери.

Рука сама потянулась к ручке, я нажала — и дверь бесшумно поддалась, словно её ждали.

В нос ударил запах — не лаванды, как у Алана, а пыли, старого дерева и чего-то безнадёжно древнего, затхлого.

Воздух был мёртвым.

Я сделала шаг внутрь.

Сердце колотилось где-то в пятках, отдаваясь глухим стуком в висках.

Комната была погружена в полумрак, шторы были плотно задернуты.

— Выйди, — донёсся его голос. Голос был тихим, хриплым и шёл со стороны кровати, где в тени угадывалась неподвижная фигура. — Сюда можно только единственной девушке... Выйди...

— Вайш, — сказала я твёрдо, заставляя себя сделать ещё шаг. — Это я. Луиза.

— Я по запаху понял, кто ты. Твоё имя ничего не даёт. Выйди.

Его голос был плоским, безжизненным, будто доносящимся из глубокой пещеры.

— Я не выйду, — я вцепилась пальцами в косяк двери, чтобы не выбежать обратно. — Если реинкарнация существует, и Хлоя тебе сказала, чтобы ты ждал её, то ты не имеешь права умирать и превращаться в изюм. Тебе надо жить дальше.

Тишина. Густая, давящая.

— Да чего тебе надо?! — он резко оказался прямо передо мной. Ветер от его движения ударил мне в лицо, заставив отшатнуться. — Чего тебе блять надо?! — взревел он, и его лицо, искажённое болью и яростью, было всего в сантиметрах от моего.

Колени подкашивались, предательски трясясь. Но я не отводила взгляда.

— Хлое бы не понравилось... — прошептала я, заставляя каждый звук пробиваться сквозь ком в горле, — Увидеть тебя в таком состоянии.

Его алые глаза, полные безумия и отчаяния, расширились.

Казалось, он сейчас либо убьёт меня, либо рухнет на колени.

— Отвалите от меня, — прошептал он, и вся ярость из него ушла, сменившись бездонной, иссушающей усталостью.

Он отвернулся и медленно, будто каждое движение давалось с нечеловеческим усилием, побрёл обратно к кровати, растворившись в её тенях.

— Дайте мне просто тишину... Я хочу услышать её в этой тишине...

Его голос был таким тихим, таким разбитым, что эти слова прозвучали страшнее любого крика.

Он ждал лишь одного — чтобы его оставили в покое с его болью, в надежде, что в абсолютной тишине мёртвой комнаты до него донесётся отголосок того, что он потерял.

Я стояла на пороге, понимая, что никакие слова сейчас не помогут. Он выбрал свой путь — путь медленного угасания в надежде на чудо и никто не мог остановить его.

— Хватит тут умирать и опускать руки! — вскрикнула я, и мой голос, дрожащий от ярости и жалости, громко прозвучал в мёртвой тишине комнаты. — Вайш! Тебе надо жить!

Он не шелохнулся, но я знала — он слышит.

— А если всё-таки реинкарнация есть?! — слова вырывались из меня, горячие и бескомпромиссные. — Если она уже зародилась в ком-то? В какой-нибудь девочке, которая сейчас учится ходить или говорит свои первые слова? А ты тут лежишь и умираешь, превращаешься в пыль! Тебе надо жить, чтобы подождать её! А затем ездить по всему свету и искать её! Смотреть в тысячи лиц, в миллионы глаз, пока не найдёшь её взгляд!

Я сделала шаг вперёд, сжимая кулаки.

— Если ты её любил... Если ты любишь её до сих пор... То не опускай руки! Борись! Иди и ищи! Иначе какая же это любовь, если ты сдаёшься при первой же потере?!

— При первой же потере? — его голос прозвучал из темноты, и в нём не было ни злобы, лишь горькая, уставшая усмешка. — Луиза, ты так говоришь, будто блять знаешь всё на свете про вампиров.

Тень на кровати пошевелилась. Он медленно сел, и в полумраке я увидела его лицо — не маску безумия, а бесконечную усталость.

— Я обрёл первый раз в жизни свою любовь, когда до этого был одинок и пуст. Веками. И вот потом её просто... У меня забрали. — Он произнёс это так просто, что стало страшно. — Ты знаешь, что такое вампирская любовь? Одержимость? Это не то, что показывают в твоих книжках.

Он поднял на меня взгляд, и его алые глаза горели в темноте.

— Это как Алан тебя кошмарил неделю, находясь везде с тобой, после того как ты порвала с ним. Ты видела, что с ним было, когда он был тут? Ты слышала его? Нет! — его голос на мгновение сорвался. — И он был убитым. УБИТЫМ. И всё это — лишь из-за нескольких недель, проведённых с тобой. А я был с Хлоей год. Её смех был музыкой в моей вечной тишине. Её дыхание — ритмом, по которому билось моё мёртвое сердце. А теперь тишина снова здесь и она громче, чем когда-либо. И в ней нет ни нот, ни ритма. Только пустота. Так что не говори мне, как мне жить. Ты не представляешь, каково это — потерять солнце, когда ты обрёл его после вечной ночи.

— Ты просто слаб, — прошептала я, и слова повисли в пыльном воздухе, острые и бесполезные.

Я развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, оставив его в его добровольной тьме.

Я пошла обратно в комнату Алана. Он всё так же лежал без движения, его лицо было безмятежным и странно детским во сне.

Даже слюна стекла по углу его губ, и я машинально вытерла её краем одеяла.

— Спишь... — прошептала я, глядя на него. — А жизнь кипит. И болит. И требует решений.

Я прилегла рядом, прижавшись к его прохладному плечу, и закрыла глаза. Внутри всё кричало от несправедливости.

Один — умирает от любви, другой — спит, перезаряжаясь после неё.

А я застряла где-то посередине.

Алан потянулся, его косточки хрустели, как у старого дерева.

Его нога, резко дёрнувшись во сне, чуть не столкнула меня с кровати.

— Господи... — я отползла на безопасное расстояние и села, скрестив руки. — Хватит пинать меня!

Он не проснулся, лишь перевернулся на другой бок, его дыхание снова стало ровным.

Я смотрела на его спину, на расслабленные мышцы, и чувствовала странную смесь нежности и раздражения.

Он был здесь, в двух шагах, но в то же время бесконечно далеко — в своих вампирских снах, куда мне не было хода.

А я оставалась одна на краю его кровати, в мире, который продолжал требовать от меня сил, которых у меня почти не осталось.

Мне нужно было всё осмыслить. Вообще всё.

Где я оказалась? В каком-то безумном сне, который оказался реальностью?

В доме, где стены пропитаны запахом лаванды и вековой тоской, где ссорятся, дерутся и спят вечным сном существа из легенд.

И ведь я умру.

Мысль ударила с новой, леденящей силой. Не абстрактная, а простая и неизбежная, как смена времён года.

Я состарюсь.

Моя кожа покроется морщинами, волосы поседеют, силы иссякнут.

А он... Алан...

Он останется таким же. Его кожа не познает дряхлости, его глаза не потускнеют от времени.

Он будет стоять над моей могилой, как стоит сейчас над своей вечностью, — неизменный, прекрасный и бесконечно одинокий.

Слёзы подступили к горлу, горькие и беспомощные.

Я смотрела на его спящую спину и впервые по-настоящему поняла всю жестокую цену его бессмертия.

Он любил меня сейчас, страстно и безраздельно.

Но что будет через двадцать, тридцать, пятьдесят лет?

Когда я стану лишь воспоминанием, ещё одной болью в его бесконечной жизни, ещё одним именем, которое он будет шептать в тишине, пока мир вокруг него будет продолжаться без меня.

Я обняла свои колени, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Я оказалась в сказке, но сказка эта была с самым горьким концом из всех возможных.

И единственный способ избежать его — это перестать любить его прямо сейчас.

А я уже не могла.