26. Десерты.
Ставьте пожалуйста звездочки.
Тем временем в зал прибыло еще много новых вампиров.
Я стояла рядом с Аланом, который, отрешенно глядя в пространство, пил кровь из высокого бокала.
Я любила его глазами.
Ну, точнее, раздевала его глазами, мысленно срывая с него этот безупречный фрак.
Он поймал мой взгляд и медленно, не отрываясь, сделал еще один глоток, его алые зрачки сузились, словно в ответ на мои дерзкие мысли.
Но мое внимание скоро рассеялось, увлеченное жутковатыми картинами, разворачивающимися вокруг.
Я видела, как один из акробатов, натанцевавшись, спустился по шелковой лиане к высокой девушке в сверкающем серебряном платье. Он наклонился к ее шее, и ее глаза, прежде ясные, стали мутными и опьяняющими, а на губах застыла блаженная, невидящая улыбка.
Потом мой взгляд поймал другую сцену: мимо шумной компании проходил мужчина с бокалом.
Одна из девушек-вампирш легким движением взяла его за руку и прислонила к своим губам его запястье, надкусив кожу.
Мужчина не сопротивлялся, его лицо исказила сладкая истома, будто он испытывал высшее наслаждение.
А через несколько метров другая девушка, в алом корсете, полулежала на бархатном диване.
Другой вампир, стоя на коленях перед ней, капал ей на обнаженную грудь темную кровь из хрустального флакона, а затем слизывал ее, и ее голова запрокидывалась с тихим стоном.
И тут в моем сознании раздался резкий, оглушительный удар, складывая пазл.
Серебряная девушка — человек. Тот мужчина, чье запястье кусали, — человек. А та, которой слизывают кровь с груди, — вампирша.
Но получается, что...
Я обвела взглядом зал, понимая, что многие из этих новых, томных, покорных людей появились именно сейчас, после Звона.
Они выглядели как приглашенные, желанные гости, но в их глазах читалась не праздничная радость, а некая отрешенная преданность, почти наркотический восторг.
Почему они так дают свою кровь? И эти люди пришли только сейчас...
Неужели они как десерт после Звона?
Мысль была отвратительной и непреложной. Звон был не просто ритуалом. Он был призывом к пиршеству и эти люди... Они были не жертвами, похищенными в темных переулках. Они были добровольными дарами.
Подачками для древних существ, которые могли предложить им взамен лишь несколько мгновений блаженного забвения и иллюзию причастности к вечности.
Они были живым, теплым десертом, поданным к столу после главного блюда — мистического переживания, недоступного им самим.
Я посмотрела на Алана, на его бокал.
И впервые за этот вечер кровь в нем показалась мне не просто напитком, а символом страшной, добровольной зависимости, связывающей два мира.
— Алан... Это люди? — прошептала я, мой голос дрожал, глядя на ту самку-вампиршу, которая томно запрокидывала голову, пока другой слизывал капли с её груди.
— Да. Они как десерты, — ляпнул он, его взгляд всё ещё блуждал где-то в стороне, увлечённый зрелищем.
Но тут же, будто спохватившись, он резко повернул ко мне голову, и его глаза расширились, поймав моё выражение лица.
Он понял, что сказал.
Я застыла.
Слово «десерты» повисло между нами, такое простое, такое чудовищное.
— Они сами этого хотят, Иза... — попытался он смягчить удар, но было уже поздно.
Ужас, холодный и липкий, подкатил к горлу.
— Я тоже считаюсь десертом? — выдохнула я, и в моём шёпоте слышались слёзы.
— Нет, нет, — он резко покачал головой, его рука сжала мою. — Ты не десерт, Иза... Ты не десерт...
— Алан... — моё дыхание перехватило. — Почему тогда ты сказал это так... Словно... Словно тебе плевать на них...
— На них мне плевать, — отрезал он, и в его голосе впервые зазвучала сталь, настоящая, не притворная. — На тебя — нет. Я ляпнул, не подумав. Сорвалось.
— То есть ты бы солгал мне, да? — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Снова? Как с лавандой? Как со всем остальным?
Его лицо исказилось. Он схватил меня за подбородок, заставив посмотреть на себя. Его алые глаза горели, но не гневом, а отчаянием.
— Не-е-ет... — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот. — Я же клялся. Говорить только правду. Даже если она режет. Даже если она... — его взгляд скользнул по залу, по этим «десертам», — Некрасивая. Я не солгал. Я сказал правду. Просто не всю. И не для тебя она была предназначена.
Он притянул меня к себе, и его лоб упёрся в мой.
— Для них — да, десерт. Мимолётная забава. Для меня ты — всё. Понимаешь? Всё. Ты не еда. Ты... Ты та, ради кого я готов перевернуть этот весь блядский мир с ног на голову. И единственная ложь, на которую я способен — это говорить, что мне не больно от того, как ты смотришь на меня сейчас.
Я смотрела ему в глаза, ища в их алой глубине хоть каплю обмана, но находила лишь искреннее раскаяние и ту самую, вечную боль, которую он всегда пытался скрыть.
Он большим пальцем осторожно, почти с благоговением, стер слезу с моей щеки.
— Прости, Bomboane, — прошептал он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Я не думал тебе лгать. И не думал говорить правду... Я просто... Боюсь. Боюсь ранить тебя нашим миром. Иногда лучше не знать, чем услышать то, что я ляпнул...
Он медленно, дав мне время отстраниться, обнял меня за талию, притягивая ближе. Его взгляд не отрывался от моего.
— Я правда не хотел... Дурак в полном смысле этого слова... — он горько усмехнулся. — Всё это в новинку для меня, Иза. Ты — моя новинка в моём бессмертии. За полтора века я не испытывал ничего подобного. Не было никого, чьи слёзы могли бы причинить мне такую боль. Я не умею с этим обращаться. Прости.
Его слова растаяли где-то в груди, смывая остатки обиды и страха.
— Алан, — тихо выдохнула я, обвивая его за шею и притягивая его лоб к своему.
Я поднялась на цыпочки и поцеловала его.
Алан ответил мне нежно.
Его губы были прохладными и мягкими, они не спешили, словно боялись спугнуть хрупкое перемирие, установившееся между нами. В то время как его рот говорил мне о раскаянии, его руки — большие, сильные ладони — медленно скользили по моей талии, ощупывая шелк платья и жесткие швы корсета под ним.
Мы разомкнули губы, и он, не отрываясь, прошептал мне в губы:
— Спасибо.
Всего одно слово, но в нём был весь его страх, всё облегчение и та бесконечная, необъяснимая преданность, которую он, такой сильный и древний, не мог выразить иначе.
— Te iubesc, — прошептал он на румынском, его губы коснулись моей кожи, словно делясь самой сокровенной тайной. ( Я люблю тебя ).
Мурашки пробежали по спине. Эти мелодичные, незнакомые звуки снова заворожили меня.
— Что? Что ты сказал? Я не понимаю, — нахмурилась я, пытаясь прочитать ответ в его глазах.
Он мягко улыбнулся, его алые зрачки смягчились.
— Сказал, что люблю тебя. Посчитал, что на одном английском будет мало, — его пальцы нежно переплелись с моими. — Потому решил и на румынском. Чтобы... чтобы это прозвучало как часть меня. Самой старой части.
Сердце забилось чаще, наполняясь теплом, которое растапливало остатки льда.
Он впускал меня в свое прошлое, в свою сущность, предлагая ключ к той самой загадке, что манила меня с самого начала.
Я прижалась лбом к его груди, слыша мерный стук его бессмертного сердца.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала я так тихо, что слова почти потонули в музыке, но он услышал.
Его объятие стало крепче, и в нем читалось безмолвное «спасибо».
— Ну что, дорогие мои! — раздался снова тот властный голос с балкона. Магнус Умбракус стоял там, его монокль сверкал, а лицо озаряла широкая, неестественная улыбка. — Бал Ночного Звона скоро закончится! Прошу вас, танцуйте, веселитесь и делайте что хотите последние два часа, что нам осталось!
Его слова прозвучали как сигнал к началу финального, самого безудержного акта безумия.
Музыка сменилась на что-то более дикое, ритмичное, и зал снова погрузился в хаос, но на этот раз — более откровенный, более животный.
Алан, не говоря ни слова, снова закружил меня в вальсе. Но теперь это был не парящий, невесомый танец. Он был стремительным, почти яростным. Он вел меня так быстро, что пышная юбка платья взметалась вокруг нас вихрем. И затем, в кульминации движения, он резко наклонил меня назад, на свою руку.
Мир перевернулся, люстра поплыла над головой, а я зависла, почти касаясь затылком паркета, полностью отдавшись его силе, доверив ему свое равновесие и дыхание.
Его лицо было прямо над моим, его алые глаза пылали в перевернутом мире.
И в этом миге полной уязвимости и абсолютного доверия, глядя в его горящий взгляд, у меня вырвались слова, рожденные самим вихрем эмоций:
— Алан... Кусай.
Он не заставил себя ждать. Его голова резко наклонилась, губы прижались к коже на моей шее, обнажая её в этом изогнутом положении.
Я почувствовала острую, жгучую боль — его клыки, длинные и острые, безжалостно вошли в мою плоть.
В этом укусе, в этом акте древней, первобытной близости, в добровольной отдаче самой своей жизни ему, в самом сердце его безумного мира — я чувствовала не боль, а странное, всепоглощающее единство.
Алан плавно вернул меня в исходное положение, его сильная рука надежно поддерживала мою спину.
Он оторвался от моей шеи, и я почувствовала, как его язык, шершавый и прохладный, скользнул по месту укуса, тщательно и почти нежно запечатывая обе ранки.
— М-м-м... — издал он низкий, гортанный звук, полный глубокого удовлетворения и той самой, дикой нежности, что была доступна только ему.
Затем он наклонился и чмокнул меня в губы — быстрый, легкий поцелуй, который контрастировал с только что произошедшей интенсивностью, но на этом он не остановился. Он прикусил свою собственную нижнюю губу, и на алой коже выступила маленькая, черная как смоль капля его крови.
Прежде чем я успела что-либо сказать, он снова прижался губами к моим.
Я почувствовала на своих губах металлический, медный вкус, но не отталкивающий, а сладкий, пряный, невероятно концентрированный.
Я ответила на поцелуй, инстинктивно желая вкусить больше, и крошечная капля его крови скользнула мне на язык.
Вкус был пьянящим и, к моему удивлению, восхитительным.
Он отстранился, и я увидела, как крошечная ранка на его губе затянулась за долю секунды, не оставив и следа.
— Зачем это было? — выдохнула я, все еще облизывая губы, пытаясь сохранить этот странный, волнующий вкус.
Он смотрел на меня, его алые глаза смягчились.
— Чтобы ты восстановила свои силы после того, как я выпил из тебя кровь. Наша кровь обладает свойствами. Лечит, придает энергию. Особенно для человека. Теперь ты не будешь чувствовать слабости.
Наконец-то мы вошли в их дом. Давящая роскошь бала осталась за тяжелой дверью, сменившись знакомым, густым лавандовым воздухом.
Мы молча поднялись наверх, в его комнату.
Приглушенный свет ночника отбрасывал на стены теплые тени, и здесь, в этой тихой крепости, последние остатки напряжения начали таять.
Я, не держась больше на ногах, рухнула на его огромную кровать. Пружины мягко подались подо мной.
— Давай, Алан, сними с меня этот корсет, — выдохнула я, закрывая глаза. — Это платье. Руки-то у тебя, поди, уже натренированы! — Я заставила себя ухмыльнуться, хотя в голосе проскальзывала усталость и язвительная ревность. — Сколько девушек ты в своем веке так раздевал, м-м-м?
Он стоял рядом с кроватью, снимая фрак. В его позе не было ни смущения, ни раздражения.
— Ни одной, — его голос прозвучал ровно и тихо, пока он откладывал фрак на спинку стула.
Я открыла глаза и уставилась на него.
— Врун.
Он подошел к кровати, его колени уперлись в матрас по обе стороны от моих бедер. Он наклонился, и его пальцы нашли начало шнуровки на моей спине.
— Не вру, — он сказал просто, его пальцы начали медленно, со знанием дела, развязывать тугой узел. — Я никого никогда не раздевал. Брал. Иногда срывал. Чаще они сами спешили избавиться от одежды, думая, что так угодят. — Он сделал паузу, и очередная петля корсета ослабла, даря мне глоток столь желанного воздуха. — Но застёжки... Шнуровку... Я никогда не тратил на это время. Мне это было неинтересно. До тебя.
Его слова повисли в воздухе, такие же острые и откровенные, как его укус.
Алан ловко справился с оставшимися застежками и шнуровкой. С последним щелчком освободившегося механизма корсет безжизненно отпал, и я смогла наконец сделать по-настоящему глубокий вдох.
Он стянул с меня тяжелое платье, и я осталась лежать в тонкой нижней сорочке, чувствуя, как всё тело ноет от усталости и освобождения.
Я просто развалилась на прохладных простынях, не в силах пошевелить ни одним мускулом.
Но отдых был недолгим.
Я почувствовала, как его руки скользнули под меня.
— Теперь пошли мыться, — заявил он, легко поднимая меня на руки, как будто я и вправду весила не больше пушинки.
Я не сопротивлялась, просто обвила его шею и позволила нести себя в ванную.
Он поставил меня на кафельный пол.
Я зашла под струи душа, и почти сразу же стеклянная дверца приоткрылась, пропуская его.
Алан вошел следом, и пространство душевой кабины мгновенно стало тесным, наполненным его присутствием, его запахом лаванды, теперь смешанным с паром и водой.
Он стоял передо мной, мокрый, могущественный и внезапно очень реальный, смывая с себя всю театральность бала, оставаясь просто им.
Я стояла под горячими струями, смывая с себя слои грима, лака для волос и весь налипший за вечер блеск. Вода окрашивалась в чёрный цвет от туши и в розовый от помады.
Я намылила волосы, и запах ванильного шампуня наконец-то начал перебивать въевшийся аромат воска, крови и лаванды.
Алан мылся рядом, и я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, спокойный, изучающий.
Мой взгляд невременно скользнул вниз, и я на мгновение задержала его на его члене.
Он был в полуэрекции, и в этом не было ничего удивительного после всего, что было между нами.
Алан цокнул языком и демонстративно отвернулся боком, скрестив руки на груди с комично-надутым видом.
— Я стесняюсь.
Я фыркнула, и из груди вырвался сдавленный, хриплый смех.
— Ты дурак... — рассмеялась я, брызгая на него водой.
— Ладно, ладно, — он с преувеличенным вздохом развернулся ко мне во всей своей... Красе. — Смотри. Довольна?
Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку, и в ответ тоже цокнула.
— Ну теперь-то я точно понимаю, что бессмертие не лишает чувства юмора. Только делает его очень, очень странным.
Он шагнул ко мне, вода стекала с его волос по лицу.
— Всё, что связано с тобой, делает меня странным, Иза, — прошептал он, и его губы нашли мои, солёные от воды и сладкие от только что случившейся улыбки.
После того как мы помылись и вытерлись наспех, мы легли в его огромную кровать.
Я сладко потянулась, чувствуя, как каждую мышцу наполняет приятная, тяжелая усталость.
Алан прильнул к моей спине, его руки обвили мою талию, и я почувствовала его возбуждение, упруго прижавшееся ко мне.
Он хотел, видимо, потрахаться.
— Алан, я хочу спать, — выдохнула я, и в моем голосе не было сил даже на извинения. Глаза сами закрывались.
Он замер на секунду, а затем с преувеличенно трагическим вздохом откатился на спину.
— Хорошо... — прошептал он с такой обидой в голосе, будто я объявила о разрыве. — Так и скажи, что ты меня вообще разлюбила и вообще что я уже больше не красивый, да?
Я не открывая глаз, уткнулась лицом в подушку, на которой пахло им.
— Всё именно так... — пробормотала я, почти уже во сне.
— Люди жестоки, — констатировал он с пафосом, но я почувствовала, как его рука снова легла на мой бок, на этот раз просто для того, чтобы убедиться, что я здесь.
Он перевернулся ко мне, наклонился и поцеловал меня в уголок губ — быстрый, нежный «чмок».
— Сладких снов, — прошептал он, и его голос снова стал серьезным и бесконечно нежным. — Буду скучать по тебе до утра.
— Сладких... — успела я пробормотать уже в бреду, проваливаясь в объятия Морфея.
Тогда он снова обнял меня, прижав мою спину к своей груди, и окутал своим телом, своим дыханием, своим густым, успокаивающим лавандовым облаком.