Ультрамариновый свет Вегаса

Я охуела, когда увидела, как некоторые вампиры танцуют на потолке.

В прямом смысле. Они скользили по расписному плафону, перевернутые вниз головами, их пышные юбки и фраки подчинялись иным законам физики, струясь против невидимой силы тяжести.

Они парили вверх ногами, и их отражения в блестящем паркете сливались в сюрреалистичную картину, от которой кружилась голова.

Они что, могут так ходить?

— Законы гравитации для нас... Скорее рекомендации, — проронил Алан, следуя за моим взглядом, и легкая улыбка тронула его губы.

Потом его руки обрели новую твердость. Он притянул меня ближе, его ладонь — уверенная точка опоры на моей спине, его другая рука — надежная гавань для моей руки.

И он повел меня. Не в безумном полете под куполом, а в классическом, земном вальсе, который на этом фоне казался самым вызывающим поступком вечера.

Смотря на меня, двигался он очень плавно, очень страстно. Каждый шаг, каждый поворот был выверен до миллиметра, но в этой идеальной технике сквозила не академичность, а глубокая, сдерживаемая страсть.

Его алые глаза не отрывались от моих, и в них плясали отражения свечей, сливаясь с его собственным внутренним огнем. Белое платье вздымалось вокруг меня облаком, стразы ловили свет, рассыпая по залу бриллиантовые брызги.

— Ты очень красива, — его голос прозвучал низко, только для меня, заглушая и музыку, и шепот толпы, и жутковатый хохот шутов.

Вихрь эмоций и воспоминаний подхватил меня.

— Напоминает мне Хэллоуин, — выдохнула я, едва успевая за его стремительным, но плавным шагом. — Такой же вальс...

«Помнишь?» — хотела я спросить, но не успела.

Пальцы Алана чуть сильнее сжали мои.

— Помню, — прошептал он, читая мои мысли, как открытую книгу. — И я повторюсь снова. Бессмертность тебе очень даже к лицу.

И он закружил меня. Сильнее, быстрее. Мир растворился в карусели огней, сверкающих глаз и перевернутых танцоров над головой.

Я перестала чувствовать пол под ногами, ощущая лишь его железную хватку и тот уверенный, вечный ритм, который он задавал.

В его взгляде, в его словах, в его объятии я была единственной точкой, которая имела значение в его бесконечности.

— Хочешь так же? — спросил он меня, его голос прозвучал прямо у уха, пока он легким движением подбородка указывал на пару вампиров, скользящих по потолку в изящном танце.

Сердце у меня в груди сделало кувырок, попав куда-то между восторгом и паникой.

Я посмотрела на него, широко раскрыв глаза.

— А я могу?

Его губы растянулись в той самой, хищной и нежной улыбке, что сводила меня с ума с самого начала.

— Могу я. А ты в моих руках — пушинка, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в музыке, но каждое из них обожгло меня, как раскаленная сталь. — Доверься мне, bomboane.

Он не стал ждать ответа. Его решение было уже принято за нас обоих.

Плавно, не прерывая танца, он повел нас к краю зала, к высокой стене, украшенной резными панелями из темного дерева.

— Не бойся. Расслабься, — его команда прозвучала мягко, но с той самой неоспоримой интонацией, что не оставляла места для возражений.

Я попыталась сделать глубокий вдох, но тугой корсет едва позволил мне это. И тут его нога, обутая в лакированный туфль, уверенно ступила на вертикальную поверхность стены.

Мой инстинкт кричал, цеплялся за привычную реальность, но его руки были сильнее.

Мир перевернулся.

Не резко, не с падением, а с плавным, почти невесомым движением. Пол ушел из-под ног, став далекой пестрой картиной под нами, а потолок с его гигантской люстрой и парящими танцорами оказался прямо передо мной. Мое платье, подчиняясь новой гравитации, мягко опало, и теперь я видела его сверкающий подол, струящийся к полу, который был теперь над нашей головой.

Алан не остановился. С все той же уверенностью, с тем же безупречным ритмом вальса, он повел меня в танце по стене, а затем и по потолку.

Его шаги были такими же твердыми и точными, как будто он шел по самому обычному паркету.

Мои же ноги едва касались поверхности, он нес почти всю мою тяжесть, легко и непринужденно, словно и впрямь держал на ладони пушинку.

— Я должно быть сплю... — прошептала я, глядя вниз на зал, на огни люстры, горевшие теперь у нас под ногами, на бледные, обращенные к нам лица.

Головокружение охватило меня, сладкое и пьянящее.

Его рука на моей спине прижала меня крепче, вернув в реальность. Он наклонился так, что его лоб почти коснулся моего.

— Ты не спишь, — его голос был твердым якорем в этом перевернутом мире. — Это реально. Вся эта ночь. Этот бал. Я и ты — здесь, со мной. На вершине нашего с тобой мира.

Он закружил меня еще раз, и мы понеслись под сводами потолка, два силуэта в облаке белого шелка и черного бархата, вальсирующие среди звезд, что он для нас зажег.

В его гладах горело не адское пламя, а торжествующая, безмерная нежность.

И в этом безумном, невозможном танце я поняла, что для него не было большей радости, чем разбить все законы мироздания ради одного-единственного мига, чтобы я почувствовала себя богиней в его бессмертных руках.

Затем мы спустились не по стене, как поднимались. Алан просто слегка оттолкнулся ногой от потолка, и мы сорвались вниз.

Сердце у меня провалилось в пятки, а потом взлетело куда-то в горло.

Я с диким, сдавленным вздохом вжалась в него, впиваясь пальцами в ткань его фрака, хоронила лицо в его плече. В ушах зашумел ветер, а внизу, стремительно приближаясь, несся узор паркета и огни люстры.

Но падение было коротким и контролируемым, будто мы были на невидимой страховке. Прямо перед самым полом он плавно перевернул нас в воздухе, и его ноги бесшумно коснулись земли.

Я все еще дрожала, прижимаясь к нему, не в силах поверить, что мы уже не летим.

— Мы уже на земле, — его голос прозвучал прямо у моего уха, и в нем слышалось теплое, сдержанное веселье. Он ладонью провел по моей спине, успокаивающе. — Открывай глаза, Иза.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох и медленно, недоверчиво приподняла веки. Под ногами был твердый, прохладный пол.

Мы стояли в центре зала, и несколько пар алых глаз с легким любопытством смотрели на нас.

Музыка все так же лилась, а мы стояли, будто только что сошли с американских горок.

— Это было... — я попыталась подобрать слова, но мой разум все еще отказывался обрабатывать случившееся.

Голос дрожал от переизбытка чувств.

Алан смотрел на меня, и в его алых глазах плясали искорки.

— Магически? — предложил он, все еще не выпуская меня из объятий.

Я покачала головой, и на мои губы наконец-то пробилась широкая, безумная, восторженная улыбка.

Все напряжение, весь страх вылились в одном счастливом, сдавленном смехе.

— Это было просто... Я не могу даже описать... Волшебно...

Я запнулась, ища самое точное слово, и выпалила его, не думая о приличиях:

— Охуенно!

Алан рассмеялся — низко, глубоко, по-настоящему. Этот звук был лучше любой музыки.

— Тогда, возможно, моей конфетке нужно еще немного магии, — прошептал он, снова заводя меня в танец, но на этот раз прочно стоя на земле.

Его взгляд говорил, что это падение с небес было лишь первым фейерверком в той ночи, которую он для меня приготовил.

После танца я всё-таки взяла тот злополучный бокал с рубиновым вином. Адреналин от полёта ещё плясал в крови, притупляя осторожность.

— Алан, проверь на кровь, — протянула я ему бокал скорее по привычке.

Он лишь ткнул носом в воздух над бокалом и усмехнулся:

— Чистое. Как слеза младенца. Точнее, как его невинность, которую никто не тронул.

Я сделала большой глоток. И в этот момент из-за спины раздался оглушительный, истеричный визг.

— А-А-А! ЧЕЛОВЕЧИЩЕ!

Это был другой шут — тот, что пострашнее. Его голова болталась на груди, маска с изображением застывшего в вечном ужасе лица смотрела прямо на меня.

Он запрыгал вокруг нас, как угорелый, его конечности дёргались в судорожном, преувеличенном страхе.

— Не ешь меня! Пощади! Я костлявый! Невкусный! — он скакал на одной ноге, потом на другой, хлопая себя по лицу-маске длинными, гибкими руками. — Ой, она пьёт! Смотрите, она набирается сил! Сейчас расправит крылья и унесёт меня в своё гнездо! А-А-А!

Он носился вокруг, кувыркался, его бубенчики звякали безумную джигу. Он тыкал в меня пальцем, при этом сам же отскакивал, как от ошпаренного.

— Чую запах... Запах смертности! Тепленькой, свеженькой! — он причмокивал, приставляя ладонь к уху своей маски. — Слышу, как сердечко стучит: «тук-тук, выпусти меня на волю, тук-тук, я так вкусно пахну!»

Но сейчас я не пятилась.

Я стояла, опершись на Алана, и смотрела на этот клоунский ужас и улыбалась.

Его пляски были такими нелепыми, таким дешёвым балаганом после настоящей магии танца на потолке, что страх попросту испарился, оставив лишь лёгкое презрение и жалость.

— Успокойся, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо. — Ты мне не по зубам.

Шут замер на мгновение, его маска ужаса казалась теперь просто глупой.

Он фыркнул, дёрнул головой и, бормоча что-то неразборчивое о «невоспитанной молодежи», поплёлся прочь, волоча за собой шлейф притворного оскорбления.

Я повернулась к Алану.

— Ваши местные дурачки совсем обнаглели, — выдохнула я, и в моём тоне слышалась уже не робость, а лёгкое раздражение.

Алан рассмеялся, низко и с одобрением.

— Они чувствуют, когда можно дёргать за хвост щенка, а когда перед ними волчица. Похоже, ты только что перешла в разряд волчиц, bomboane.

Я видела, как Одри, стоявшую чуть поодаль, внезапно подхватил один из акробатов.

Он спикировал с шелкового полотна, обвил ее талию и взмыл обратно вверх. От неожиданности она пронзительно завизжала — но не от страха, а скорее от восторга.

Лео, будто тень, сорвался с места и помчался под ними по паркету, его лицо исказила смесь ярости и беспокойства.

Было дико смешно видеть, как этот громадный, вампир бегает, словно щенок, за своей розововолосой возлюбленной, которая хохотала, кружась в воздухе.

Мой собственный смех застрял в горле, когда чьи-то сильные, цепкие руки вдруг обхватили меня сзади.

Земля ушла из-под ног так же стремительно, как и тогда с Аланом, но на этот раз без его нежной уверенности.

— Алан! — успела выкрикнуть я, но его ответ потерялся в гуле ветра.

Это был другой акробат — высокий, с лицом, скрытым полумаской, и с холодными, бездушными глазами. Он не танцевал со мной.

Он игрался.

— Эй, Морден! Держи свою конфетку! — крикнул он через зал, и прежде чем я успела понять смысл его слов, он с силой подбросил меня в воздух, прямо в центр зала.

Мир превратился в ослепительно-золотую карусель из люстры, потолка и устремляющегося навстречу пола.

Из горла вырвался сдавленный, бессловесный вопль.

Я летела, беспомощная, как тряпичная кукла.

Другой акробат, появившийся будто из ниоткуда, поймал меня. Его руки схватили меня так резко, что у меня хрустнули ребра, и он, не удержав равновесия, кувыркнулся в воздухе.

Моя голова чуть не ударилась о край мраморной колонны. Он пролетел так близко, что я почувствовала холод камня на щеке.

— Ой, чуть не уронил! — фальшиво рассмеялся он, и снова я полетела, на этот раз обратно к первому.

Они перебрасывали меня друг другу, как мячик, их смех резал слух, а моя жизнь висела на волоске с каждым новым броском.

Я видела, как внизу Алан пробивался сквозь толпу, его лицо было искажено холодной яростью, но расстояние было слишком велико. В глазах потемнело от страха и бессилия.

Они играли с моей жизнью, и им было весело.

Меня снова подбросили вверх, и на этот раз я уже не видела, кто и с какой стороны попытается меня поймать. Воздух свистел в ушах, а желудок уходил в пятки.

Я зажмурилась, готовясь к новому болезненному захвату или, что хуже, к падению.

Но вместо резких рук другого акробата я врезалась во что-то твердое, но более основательное.

Сильные руки обхватили меня, погасив инерцию, и знакомый голос с насмешливым хрипотцой прозвучал прямо над головой:

— Спасибо за пас, ребят!

Я открыла глаза.

Итен.

Он стоял, прочно укоренившись на паркете, держа меня на руках, как трофей. Его лицо озаряла беспечная ухмылка, а глаза с вызовом смотрели на акробатов, замерших в воздухе.

Кажется, он так и танцевал где-то рядом, выхватывая у них из-под носа их же «игрушку».

— Эй, это нечестно! — крикнул один из акробатов, но в его голосе слышалась скорее досада, чем злость.

— Всё честно, — парировал Итен, легко перебрасывая меня в другую позу, так что я инстинктивно вцепилась ему в плечи. — На балу все средства хороши. Особенно когда ваша цель — такая аппетитная.

Он сказал это с такой непринужденной бравадой, что у меня отлегло от сердца.

В этот момент к нам подошел Алан. Он был спокоен, но его алые глаза горели таким ледяным огнем, что акробаты, встретившись с его взглядом, тут же отступили, растворившись в толпе.

— Отдавай, — тихо сказал Алан, и в его голосе не было места для споров.

— Бери, бери, скупой, — Итен с преувеличенным вздохом передал меня в руки Алана, будто протягивая дорогую, но чужую вещь. — Просто не давал твоей bomboane разбиться.

Алан прижал меня к себе, и его объятие было одновременно и крепостью, и вопросом.

Он смотрел на меня, проверяя, все ли в порядке.

— Я жива, — выдохнула я, и дрожь наконец начала отступать, сменяясь странным облегчением.

Пусть это и была опасная игра, но в ней нашлись и свои правила, и свои защитники.

Даже если эти защитники — вечно ухмыляющиеся вампиры, считающие тебя «аппетитной».

Мой взгляд, скользя по залу, наткнулся на Вайша. И пока наши — Алан, Итен, Кайл, Лео с Одри — держались обособленно, отстраненно наблюдая или погруженные в себя, Вайш был повсюду.

Он медленно двигался сквозь толпу, и казалось, он знал тут всех.

Он останавливался то у одной группы, то у другой. Легкий кивок здесь, короткая, тихая реплика там.

Ему пожимали руку, с ним почтительно раскланивались старые вампиры в камзолах прошлых веков.

На его лице не было улыбки, лишь привычная, тысячелетняя усталость, но в этих мимолетных контактах была непринужденность, недоступная остальным.

«Значит, вот какого быть старым вампиром», — пронеслось у меня в голове.

Не просто старым, а древним. Не чужаком на этом балу, а его частью.

Его история была написана в линиях этого зала, в знакомых лицах, в памяти, которая простиралась так далеко.

И тут я поняла.

Поняла по тому, как его взгляд, пустой и отстраненный, скользил по танцующим парам.

По тому, как его пальцы слегка сжимались, когда он смотрел на кого-то с каштановыми волосами похожими на её.

По той абсолютной, всепоглощающей тишине, что исходила от него посреди этого гвалта.

Он ходил тут один, и по нему было так явно видно, что он хотел бы видеть здесь Хлою.

Он хотел бы вести её под руку, представляя её этому своему древнему, страшному миру не как жертву, а как свою избранницу.

Он хотел бы с ней тут танцевать — не безумный вальс на потолке, а что-то медленное, вечное, чтобы её смех заглушал зловещий шепот столетий.

Он хотел бы показывать ей эти чудеса и эти ужасы, делить с ней всё это — и видеть, как её глаза загораются не страхом, а любопытством и восторгом.

Он хотел бы делать с ней здесь совершенно всё.

А вместо этого он был лишь бледной тенью, хранящей в себе свет давно погасшей звезды.

— Звон! Я слышу звон!

Чей-то крик, полный благоговейного ужаса, пронзил гул зала. И всё остановилось. Музыка умерла на полустаккато, смех оборвался, акробаты застыли в воздухе, словно мухи в янтаре.

Сотни вампиров замерли, их лица, обращенные к потолку, застыли в масках напряженного ожидания.

Я видела, как Алан замер, его пальцы впились мне в бок. Видела, как Вайш закрыл глаза, будто от боли. Видела, как Марсела и Альберт обменялись долгим, многозначительным взглядом. Даже Итен и Кайл стояли не шелохнувшись, все их балагурство испарилось без следа.

Но в моих ушах стояла лишь оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком моего собственного сердца.

Этот знаменитый Звон, о котором он мне рассказывал... Для меня его не существовало.

И в этой тишине, пока они все слушали музыку времени, я смотрела на них.

На этих древних существ, завороженных звуком, недоступным мне.

И чувствовала себя так бесконечно одиноко, так чужеродно, как никогда прежде.

Я была здесь, в самом сердце их мира, но самая суть его — этот таинственный Звон — оставалась для меня наглухо закрытой дверью.

Я была всего лишь гостьей. Наблюдателем. И в этот миг разница между нами ощущалась не в силе или скорости, а в этом — в способности услышать зов, который, возможно, определял саму их судьбу.

— Почему я ничего не слышу! — вскрикнула Одри, её голос, звонкий и полный недоумения, грубо врезался в благоговейную тишину.

Несколько пар алых глаз тут же повернулись к ней, в них плеснулось не столько раздражение, сколько холодное презрение к такому нарушению таинства.

Лео среагировал мгновенно.

Резко, почти грубо, он заткнул ей рот ладонью, прижав её к себе.

— Тише, — прошипел он прямо в её ухо, и в его голосе звучал не просьба, а приказ. — Молчи. Просто стой и молчи.

Одри замерла, её широко раскрытые глаза смотрели на него поверх его ладони, полные обиды и шока. Но шок медленно сменялся пониманием.

Она видела лица, смотрящие на неё. Видела, как Вайш, не поворачивая головы, бросил в их сторону тяжёлый, осуждающий взгляд.

Она поняла, что своим вопросом совершила нечто непростительное — выставила напоказ свою человеческую, смертную природу в самый священный для них миг.

Она была такой же глухой к Звону, как и я. Но в отличие от меня, она осмелилась нарушить их ритуал своим незнанием. И Лео теперь держал её не только как возлюбленную, но и как провинившегося ребёнка, чьё поведение могло навлечь на них обоих гнев всего этого древнего, безжалостного собрания.