24. Суд.
Воздух в зале внезапно застыл.
Музыка смолкла, смех оборвался на полуслове, даже акробаты замерли на своих шелковых полотнах, словно бабочки, приколотые к невидимому бархату.
Все взгляды, сотни пар алых глаз, устремились на грандиозную мраморную лестницу, ведущую на балкон.
Там появился мужчина.
И от него не просто веяло силой — от него воняло ею, как воняет озоном после грозы или холодной сталью свежезаточенного клинка.
Он был облачен в безупречный черный фрак, на голове — цилиндр, в руке — трость с набалдашником в виде серебряного волчьего черепа. Его лицо украшали аккуратные темные усы, а в правом глазу блестел монокль, за которым прятался взгляд, прожигающий насквозь.
Он не спеша обвел зал взглядом, и казалось, что каждый почувствовал, как этот взгляд скользит по нему, взвешивая, оценивая, напоминая о месте.
— Приветствую вас, — его голос прозвучал негромко, но он заполнил собой всё пространство, входя в сознание не через уши, а прямо в самую душу. Он говорил медленно, растягивая слова, вкладывая в каждый слог вес веков. — Мои драгоценные покорители жизни. — Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в звенящей тишине. — Сегодня... Открывается Бал Ночного Звона. Пусть эта ночь станет для кого-то началом... А для кого-то — достойным завершением.
Он не требовал внимания. Он его просто брал, как нечто само собой разумеющееся. И все в зале, включая моих бессмертных спутников, затаив дыхание, слушали его.
Казалось, самые тени замерли в почтительном ожидании.
Голос мужчины с балкона зазвучал с новой, леденящей душу силой, каждый слог был отточен, как лезвие бритвы, и обжигал холодным огнем.
— Может, — начал он, и слово это повисло в тишине, полное темного обещания, — Кому-то новому удостоится честь... Услышать тот самый Звон. — Он выдержал паузу, его монокль, поймав свет люстры, сверкнул, как глаз некоего древнего демона. — Тот самый звон, что описывается в наших хрониках каждый век, но что лишь избранные могут воспринять. Звон, что пьет время и шепчет имена тех, кто скоро падет в объятия вечности.
Он медленно прошелся взглядом по толпе, и казалось, он смотрит не на лица, а в самые души, выискивая тех самых «новых».
— Мы живем среди них, — его голос внезапно стал шепотом, но шепотом, который резал слух острее крика. — Среди людей. И сегодня грань между нашим миром и их стирается. — Он снова сделал паузу, и на его губах дрогнула тень чего-то безжалостного и сладострастного. — Стирается... Как их короткие, никчемные жизни в порошок под колесами вечности.
По залу прокатилась волна низкого, одобрительного смеха.
Это был не веселый смех, а звук хищников, узнавших себя в словах вожака.
Мужчина медленно поднял руку в белой перчатке.
И смех мгновенно смолк. Тишина стала абсолютной, гнетущей.
— Я вижу, — продолжил он, и его голос вновь обрел бархатную, ядовитую учтивость, — Что в нашем скромном уголке сегодня собрались не только вы, мои драгоценные покорители людских жизней и похитители времени... — Его монокль, словно живой, медленно повернулся в сторону нашей маленькой группы, и я почувствовала, как его взгляд, тяжелый и пронизывающий, скользнул по мне и по Одри. — Но также здесь присутствуют и смертные особы. — Он слегка склонил голову, жест был исполнен леденящей вежливости. — Приятно... Невыразимо приятно... Принимать вас в наших скромных покоях. Надеюсь, наше скромное общество не слишком смутит ваш нежный, мимолетный разум.
Сотни алых глаз, как раскаленные угли, устремились на нас.
Их взгляды были физически ощутимы — тяжелые, изучающие, полные холодного любопытства и чего-то более острого, почти голодного.
Алан резко прижал меня к себе, его рука на моей спине стала железным обручем.
Я чувствовала напряжение, исходящее от всего его тела.
— Но прежде чем танцы поглотят нас, — голос мужчины с балкона снова прорезал тишину, став резким и неумолимым, как приговор, — Наш бал открывает Суд.
В зале воцарилась гробовая тишина, в которой слышалось лишь потрескивание свечей.
— Многие в этом городе, — продолжил он, медленно спускаясь по лестнице, его трость отстукивала по мрамору зловещий марш, — Работают и живут, позабыв о наших правилах. О нашей древней власти. — Он достиг нижней площадки и остановился, его фигура доминировала над всем залом. — Мы же... Мы привыкли вершить правосудие. Быстрое и окончательное. Потому сегодня... Паре наших заблудших ребят будет вынесен приговор. И приведен в исполнение.
Едва он произнес эти слова, из толпы вырвался вампир.
Он был молод на вид, его лицо искажено животным страхом. Он упал на колени прямо на пути мужчины, сложив руки в мольбе.
— Прошу вас! Господин! — его голос сорвался на визгливый шепот. — Я не ведал, что творил! Кровь... Кровь бьет в голову! Сила опьяняет! Я сбился с пути!
Мужчина с моноклем смотрел на него сверху вниз без тени эмоций. Его молчание было страшнее чем крик.
И тут из толпы, словно подкошенная, выбежала девушка в измятом бальном платье.
Она упала на колени рядом с первым осужденным, вцепившись пальцами в дорогую ткань своего же наряда.
— Каюсь! — её голос, пронзительный и надорванный, прорезал звенящую тишину. — Каюсь! Пила! Пила кровь младенцев!
У меня в горле встал ком.
Господи...
В зале пронесся сдавленный ропот — не сочувствия, а скорее холодного осуждения и брезгливости.
Нарушение древних табу было непростительным.
В другом конце зала возникла кратковременная сумятица — кто-то третий попытался было рвануть к выходу, но несколько пар крепких рук мгновенно схватили беглеца, беззвучно и эффективно утянув его в тень.
— Прошу, простите, — лепетала девушка, её плечи тряслись, а взгляд был полон животного ужаса. Она протянула руку к мужчине с моноклем. — Магнус Умбракус, прошу вас... Я... Я превратила его! Я не могла оставить любимого в болезни! Я не хотела его смерти!
Её признание повисло в воздухе, обнажая не просто нарушение закона, а трагедию, переросшую в преступление.
Но по лицу Магнуса Умбракуса не скользнуло ни тени снисхождения.
Его взгляд оставался таким же ледяным и неумолимым.
Суд, похоже, уже вынес свой вердикт и милосердие не входило в его планы.
— Мои братья и сестры по темноте, что живет в нас... — голос Магнуса Умбракуса прозвучал громче, обращаясь ко всему залу.— Убивать при свете дня... Показывать смертным, что мы есть... Превращать, не подумав, не имея опыта, и обрушить новообращенного, этого зверя в своей крови, на головы ничего не подозревающих смертных... — он сделал паузу, и его монокль сверкнул. — Все это... Все это еще можно попытаться понять. Простить. Исправить.
Его взгляд, тяжелый и острый, как отточенный клинок, медленно скользнул по дрожащей девушке у его ног.
— Но пить кровь младенца... — его голос внезапно стал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинцовой гири. — Как только рука тянется на такое... Забирать жизнь, когда она еще даже не успела начаться... Отнимать у кого-то то счастье, которое они, быть может, ждали всю свою короткую жизнь... — он покачал головой, и в этом жесте была окончательность апокалипсиса. — Этого... Этого простить нельзя. Никогда. Это не голод. Это извращение самой сути жизни. И за это — лишь одна кара.
— Господин! Прошу, нет! — её вопль был последним, что вырвалось наружу, прежде чем её схватили.
Я всегда задавалась вопросом — как убивают вампиров?
Осиновый кол, отрубить голову, сжечь...
Но то, что я увидела, превзошло самые мрачные фантазии.
К ним подошел другой вампир, высокий и безликий, как палач.
Девушка попыталась вырваться, рвануться прочь, но железные руки держали её на месте.
Палач подошел сзади.
Его рука, быстрая и безжалостная, с силой вонзилась ей в рот, проходя глубоко в глотку.
Послышался влажный, кошмарный хруст — это ломалась и рвалась гортань.
Его пальцы, пробившись изнутри, вылезли прямо у неё изо рта и вцепились в её лицо, удерживая голову в неподвижности.
Магнус Умбракус приблизился. В его руке был небольшой хрустальный флакон с прозрачной, мерцающей жидкостью.
Девушка, даже с рукой, торчащей из её разорванного рта, смотрела на него. В её единственном видимом глазе застыла невыразимая мольба.
Он наклонился и капнул одну-единственную каплю этой жидкости ей в глаз.
И её алый зрачок погас. Мгновенно став обычным, человеческим, карим.
Руку палача убрали. Девушка на секунду застыла, всё ещё живая, всё ещё дышащая.
А потом её тело начало меняться. Не рассыпаться, как первая жертва, а гнить. Кожа сморщилась и почернела, волосы выпали клочьями, обнажая череп.
Она завизжала — звук, полный такой нечеловеческой боли и ужаса, что кровь стыла в жилах.
Её тело, не выдерживая внезапного груза столетий, которые оно несло, стало разрушаться.
Она рухнула на пол, её конечности неестественно выкручивались, из горла вырывалась не то рвота, не то внутренности.
Это была расплата, растянутая на несколько мучительных секунд — возврат всего отнятого у времени с лихвой.
Это длилось вечность.
Целых десять минут зал был вынужден наблюдать за этой агонией.
Её крики не были похожи ни на что человеческое — это был визг самой плоти, предаваемой временем, костей, ломающихся под грузом внезапно нахлынувших веков.
Её тело не просто разлагалось — оно горело изнутри каким-то тёмным, бездымным пламенем, от которого ткань платья тлела, а кожа чернела и трескалась, обнажая тлеющие угли там, где должны были быть органы.
Крики смолкли. На полу, в центре заляпанного круга, осталось лишь её пустое, обугленное платье.
Из его складок медленно поднялась тонкая струйка дыма — не серого пепла, а чёрного, как сажа, праха.
Он поднялся к потолку, извиваясь, словно живой, и растворился в резной лепнине, не оставив и следа.
Затем сделали также с тем, кто хотел сбежать.
Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Воздух пах гарью, смертью и абсолютной, неоспоримой властью.
Никто не смел пошевелиться.
Магнус Умбракус стоял, глядя на пустые места, и в его позе не было ни удовлетворения, ни сожаления.
Лишь холодное исполнение долга.
— Остальных мы прощаем, — голос Магнуса Умбракуса прозвучал громко и четко, разрезая гнетущую тишину. В нем не было милосердия, лишь холодный расчет. — Но будут маленькие расплаты. Позже и не здесь.
Он выдержал паузу, дав этим словам просочиться в сознание каждого, напоминая, что прощение — условно и что счёт еще не закрыт.
Затем его лицо, казалось, очистилось от всей той ледяной жестокости. Он поднял свой цилиндр изящным жестом.
— А теперь... — его голос внезапно обрёл бархатные, гостеприимные нотки, — Добро пожаловать на Бал Ночного Звона, господа! Пусть музыка поглотит нас, а ночь подарит вам лишь самые сладкие сны!
Он сделал театральный, глубокий поклон.
И зал взорвался аплодисментами. Громкими, искренними, полными облегчения и возбуждения.
Смерть и суд были забыты в одно мгновение, отброшены как досадное предисловие перед главным событием.
Музыканты подхватили настроение, и из оркестровой ямы полились первые, томные аккорды вальса.
А я стояла.
Просто стояла и смотрела на это всё.
На аплодирующую толпу бессмертных, на пустое место на полу, где только что мучительно умерли одни из них, на улыбающегося Магнуса.
Во рту был вкус пепла и вина с кровью.
Алан держал меня за руку, его пальцы были твёрдыми, но я почти не чувствовала их.
Я была парализована этим чудовищным, плавным переходом от казни к празднеству.
Акробаты, будто и не было только что произошедшего ужаса, снова взмыли в воздух.
Они кружились на шелковых полотнах, делали сальто и немыслимые мостики прямо на паркете, их тела сливались в единый, стремительный поток, перекатываясь группами, словно невесомое перекати-поле, подхваченное вихрем музыки.
Алан развернулся ко мне, заслонив собой это буйство красок и движений.
Его алые глаза были полны непривычной тревоги.
— Извини, что ты этого увидела, — прошептал он, и его голос был надтреснутым, будто он сам только что пережил эту казнь. — Я не хотел...
— Все... — я перевела дух, заставляя легкие работать, выравнивая прерывистое дыхание. — Все хорошо. — Это была ложь, и он это знал, но я цеплялась за неё, как за спасательный круг. — Это ведь твоя природа. Твой мир. — Я подняла на него взгляд, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, сменяясь странным, горьким принятием. — Ты мой возлюбленный. И я должна принимать это. Всё. Даже это.
Он притянул меня к себе, и его объятие было крепким, почти болезненным.
Он целовал меня в макушку, а я, уткнувшись лицом в его плечо, слушала, как бьется его древнее, бессмертное сердце, и пыталась примирить его любовь с жестокостью его мира.
— Вот это красота сейчас была, — к нам подошел Итен, его лицо сияло неподдельным, почти детским восхищением. — Нихрена себе старик жару дал! Редко такое бывает, чтобы сразу двоих... Да еще с таким размахом. Сегодня, видать, какой-то особенный день.
Я не могла пошевелиться, все еще чувствуя привкус пепла на языке.
Алан лишь тяжело вздохнул, глядя куда-то поверх головы Итена.
— Спасибо, — саркастически бросила Одри, вся бледная и сжавшаяся. — Очень утешил.
Лео, стоявший рядом с ней, мягко обнял ее за плечи.
— Розочка, все в порядке... — его голос был тихим и успокаивающим.
— Нет, — резко, сквозь зубы, выдохнула Одри, отстраняясь от его прикосновения. Ее глаза блестели от слез и ярости. — Это не «все в порядке», Лео! Это просто пиздец! Полный и абсолютный пиздец! Они только что... ОНи...
Она не смогла договорить, сжав кулаки. Итен, наконец, осознал атмосферу, и его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись неловким пониманием.
— Ну всё же было классно, — раздался голос Кайла.
Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на место казни с выражением холодного одобрения.
— Вот видите! — тут же оживился Итен, тыча пальцем в его сторону. — Не я один такой! Даже Кайл! Даже он, с его каменным лицом, оценил!
Кайл, не меняя выражения лица, с размаху дал Итену подзатыльник. Тот только фыркнул и рассмеялся, потирая затылок, будто это была часть их привычного ритуала.
И в этот момент что-то изменилось.
Одна из акробаток, стремительная тень в черном трико, спикировала с шелкового полотна прямо к Кайлу.
Она обвилась вокруг него, как лиана, и с силой, скрытой в её хрупком теле, подхватила его, увлекая за собой в головокружительный полет под куполом зала.
Итен, не долго думая, с диким смехом прыгнул и вцепился в свисающий конец другого полотна. Он взмыл вверх, кувыркаясь в воздухе, его смех смешивался с музыкой.
Наш мрачный круг распался, поглощенный безумной энергией бала.
Смерть и суд были забыты, уступив место древнему, дикому веселью, где даже скорбь и ужас могли быть сметены очередным сальто и взрывом хохота.
Алан поцеловал меня в щеку, его губы были прохладными, но это прикосновение заставило мое сердце сделать глупый, восторженный кувырок.
Я невольно улыбнулась, на мгновение забыв о жутковатой атмосфере бала, и потянулась к нему, чтобы ответить тем же.
И тут между нами возникла тень.
Высокая, угловатая, в пестром колете и с лицом, скрытым под деревянной маской. Маска была вырезана в виде застывшего, неестественно широкого смеха, а в прорезях глаз горели два алых, бездушных уголька.
— Ой-ой-ой, — проскрипел шут, его голос был похож на скрип несмазанных колес. Он покачивался из стороны в сторону, его длинные пальцы с нервными, порывистыми движениями теребили бубенчики на своем наряде. — Смотри-ка, Морден, нашел себе тепленькую игрушку. Игрушку, которая пахнет. — Он преувеличенно понюхал воздух, склонившись ко мне. — Пахнет жизнью и страхом. Самый сладкий аромат, не правда ли?
Я инстинктивно отшатнулась, прижимаясь к Алану. Его рука тут же легла мне на талию, властно и защищающе.
— Отвали, Жокер, — голос Алана прозвучал ровно, но в нем зазвучала сталь. — Не порти ей вечер.
— Вечер? — Шут фальшиво рассмеялся, и этот звук резанул по нервам. — А разве у них, у смертных, бывают вечера? У них — вспышки. Одна короткая, яркая вспышка и потухла. — Его алый взгляд скользнул по моему декольте, и мне стало физически нехорошо. — Ты хотя бы попробовал? Или только облизываешься, как щенок? Она ведь вся такая сочная. Наверное, кровь у нее горячая-горячая. Бьется так громко слышишь?
Он сделал шаг ближе. Я почувствовала запах старого дерева, пыли и чего-то кислого, забродившего.
— Я предупреждал, — тихо сказал Алан, и в его позе что-то изменилось. Он не просто напрягся — он застыл, как хищник перед прыжком. — Отойди. Последний раз.
Шут замер, его маска с идиотским смехом смотрела прямо на Алана. Напряжение нарастало, и я уже была готова к новой вспышке насилия в этом безумном месте.
Но вдруг шут резко дернул головой и отпрыгнул назад, как пуганая кошка.
— Ладно, ладно! Не кипятись, старина! — он залопотал, размахивая руками. — Вижу, твоя добыча. Не трону. Но она ведь все равно когда-нибудь... — он сделал многозначительную паузу, — Испортится.
И прежде чем Алан успел что-либо предпринять, шут кувыркнулся назад и растворился в толпе, его бубенчики еще долго звенели где-то вдалеке, смешиваясь с музыкой.
Я выдохнула, не понимая, что задержала дыхание. Рука Алана все так же лежала на моей талии, сжимая ее почти до боли.
— Ничего, — прошептал он, и его губы снова коснулись моей щеки, на этот раз чуть дольше. — Просто местный дурак. Никто не посмеет тебя тронуть.
Но в его алых глазах, когда он отвел взгляд в сторону скрывшегося шута, я увидела не просто досаду.
Я увидела холодную, безмолвную ярость.