Ультрамариновый свет Вегаса

Мы сидели в просторной гостиной.

Алан что-то читал на своем телефоне, а я наблюдала, как Одри, устроившись в углу дивана, с сосредоточенным видом выводила что-то в тетради.

— Одри, у нас же учеба закончилась, — заметила я. — Сессия позади. Что это ты так усердствуешь?

Она не сразу подняла голову.

Ее пальцы замерли на странице, а затем она медленно закрыла тетрадь, но не до конца, будто пытаясь скрыть написанное.

— А я пишу просто... — она запнулась, ее взгляд стал отсутствующим, уходящим куда-то вглубь себя. — Эм... Ну, отсчитываю дни со смерти Хлои...

Воздух словно выкачали из комнаты.

Я почувствовала, как в горле встает знакомый, тугой комок.

Взгляд мой непроизвольно упал на Алана. Он не поднял глаз от телефона, но его поза стала чуть более напряженной.

Где-то на втором этаже, я знала, Вайш, наверное, почувствовал это упоминание как физический удар.

Одри смотрела на нас, и в ее глазах была не просто грусть, а усталая, привычная боль, ставшая ее частью.

Это простое действие — ведение этого скорбного календаря — было ее способом держаться, ее якорем в реальности, которая забрала у нее лучшую подругу.

Комната буквально взорвалась грохотом.

Со второго этажа, пробив перила, на стол с оглушительным треском рухнул Итен.

Я взвизкнула от неожиданности, отпрянув назад. Алан медленно поднял взгляд от телефона, его лицо выражало лишь глубочайшее, вековое раздражение.

— Итен, ублюдок! — проревел сверху голос Кайла.

Итен лежал на осколках некогда целого стола, беззаботно раскинув руки.

— А-а-а... Меня убили... — он фальшиво простонал, а затем рассмеялся, но смех его тут же перешел в болезненный хрип.

И тут я увидела.

Серьезно.

Из его живота, чуть ниже грудной клетки, торчала толстая, заостренная палка, похожая на обломок балюстрады. И из раны вокруг нее сочилась густая, темная, почти черная кровь, медленно растекаясь по его футболке и осколкам дерева.

— Вы чем, блять, занимаетесь? — голос Алана прозвучал обманчиво спокойно, но в воздухе запахло грозой.

Сверху, с проломленного балкона, спрыгнул Кайл.

Он приземлился прямо на Итена, заставив того выдохнуть воздух с шипением.

— Этот придурок, — Кайл ткнул пальцем в грудь Итена, — Я его спалил в своей комнате, когда он пытался стащить мой запас!

Итен, хохоча сквозь боль, попытался оттолкнуть его.

— Оно того стоило! Ты должен был видеть его лицо!

Итен с силой оттолкнул Кайла и поднялся на ноги, словно огромная, раздраженная кошка. Его движения были немного скованными, но та самая ужасная рана на его животе... Она сжималась на глазах.

Края разорванной плоти стягивались, темная кровь перестала сочиться, и через несколько секунд на месте сквозного прокола остался лишь свежий, розовый шрам, который тоже начал быстро бледнеть.

— Твою мать! — проворчал Итен, отряхивая осколки дерева с одежды. — Сто девяносто один год живу, а получил ранение от какого-то Кайла! От деревяшки! Это унизительно!

У меня в голове защелкнулась очередная шестеренка. Итен, вечный шутник и балагур, был на пару десятилетий старше Алана.

— Угомонитесь, — выдохнул Алан, проводя рукой по лицу с выражением человека, который видел эту клоунаду уже в тысячный раз.

Но было уже поздно.

Сверху, с того же проломленного балкона, с тихим свистом свалилась еще одна фигура. Лео, обрушился всем своим весом на Кайла, пригвоздив того к остаткам стола.

— Лео! — крикнула Одри, но в ее голосе прозвучало скорее веселье, чем испуг.

Комната превратилась в арену.

Итен, уже почти заживший, с диким хохотом бросился в кучу малу, пытаясь оттащить Лео. Кайл, рыча, пытался вывернуться. Мебель хрустела, темная кровь теперь в основном Кайла размазывалась по полу.

Алан стоял посреди этого хаоса.

И все это — под приглушенные всхлипы Одри, которая, казалось, вот-вот разрыдалась, но на самом деле просто давилась от смеха.

Сверху, с той же разрушенной балюстрады, бесшумно, как тень, спрыгнул Вайш.

Он не рухнул в самую гущу драки, а приземлился на край еще уцелевшей части стола с кошачьей грацией. От его века вся конструкция жалобно заскрипела, но выдержала.

Лео, Кайл и Итен, запутавшиеся в конечности и ругательствах, разом рухнули на пол с оглушительным грохотом.

Вайш же, не обращая на них ни малейшего внимания, спокойно сошел со стола на пол и направился на кухню.

— Мне было лень спускаться по лестнице, — бросил он через плечо на ходу, его голос был ровным и абсолютно бесстрастным.

На полу образовалась шевелящаяся куча из тел, проклятий и хрустящих осколков.

Итен пытался вытащить свою ногу из-под Лео, Кайл тужился вырваться из захвата, а Лео молча, но с убийственной эффективностью, удерживал их обоих.

Алан закрыл глаза и глубоко, медленно вдохнул, будто набираясь сил перед лицом вечного, неизбывного идиотизма.

Я встала и подошла к Алану, который все еще стоял, словно скала посреди хаоса, и наблюдал, как его «братья» пытаются выпутаться из кучи мала на полу.

— Алан, — начала я тихо, чтобы не привлекать внимания остальных. — Итену сто девяноста один год?

Он кивнул, не отводя взгляда от драки.

— Да.

Я сделала паузу, переваривая это.

— Тогда сколько вам всем лет? — спросила я, глядя на него. — Всем.

Алан наконец перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни гордости, ни печали.

— Вайшу двести тридцать один. Кайлу сто двадцать один. Лео — сто двадцать пять.

Цифры повисли в воздухе, тяжелые и нереальные.

Я смотрела на него, на этих древних существ, устроивших потасовку на полу, и на Одри, которая, будучи человеком, была вплетена в эту вечность.

И понимала, что мое место в этой головоломке, рядом с Аланом, было лишь крошечной точкой в их бесконечной временной шкале.

Но почему-то именно эта точка, казалось, значила для него больше, чем все прошедшие века.

Мы поднялись в его комнату, и дверь с тихим щелчком отсекла дикий гам, доносившийся снизу.

Алан не стал включать свет. Он прижал меня к двери, и в полумраке его глаза светились ровным алым сиянием. Он не говорил ни слова, просто наклонился и поцеловал меня.

Когда он на секунду оторвался, его дыхание было прерывистым, а голос — низким и хриплым, полным неотделимой смеси страсти и боли.

— Мне необходима дозировка любви, — прошептал он, и его губы снова скользнули по моим, уже не целуя, а просто прижимаясь, словно он пытался впитать меня через кожу. — Твоей любви. Она как единственный источник света в моей вечной ночи, Иза. Без нее я снова чувствую весь вес этих лет. Всех этих столетий.

Алан повёл меня к кровати, его движения были стремительными и полными той самой, голодной целеустремленности.

Его губы не отрывались от моих, пока его пальцы скользили по застежке моих джинсов, стаскивая их вместе с трусами на пол.

Он делал всё на ходу, не теряя ни секунды, словно боялся, что я передумаю, что этот хрупкий момент развеется.

— Алан... — попыталась я протестовать, но мой голос был слабым, потерянным в его поцелуе.

— Тише, тише... — его шепот был горячим и влажным у моего уха, пока он укладывал меня на прохладные простыни.

— Алан, у меня ведь месячные... — наконец выдохнула я, чувствуя, как по щекам разливается краска смущения.

Он остановился надомной, его алые глаза пылали в полумраке. В них не было ни отвращения, ни разочарования — лишь та же, всепоглощающая, почти болезненная потребность.

— Прошу тебя... — его голос сорвался на низкий, надтреснутый шепот. Он снял с меня последнюю преграду. — Я не просто хочу тебя. Я хочу быть в твоей крови. Чувствовать её тепло вокруг себя. Ощущать самую суть твоей жизни. Пожалуйста...

— Хорошо, — прошептала я, и это слово прозвучало как капитуляция, как разрешение войти в самое сокровенное и уязвимое пространство моего тела.

Его движения были теперь не стремительными, а почти ритуально медленными. Но вместо того, чтобы занять привычную позицию, его рот опустился к моему животу.

Его губы, прохладные и влажные, прикоснулись к коже чуть ниже пупка.

— Алан, ты что... — я попыталась приподняться на локтях, сердце заколотилось от непонимания и смутной тревоги.

— Всего один раз, — его шепот был горячим на моей коже, пока он опускался ниже, к самой моей промежности. — Позволь мне... Позволь мне почувствовать это. Не как боль, а как близость. Самую полную.

Его язык провел по самой нежной, самой интимной коже, уже влажной не только от него, но и от следов крови.

Шок, стыд, и пьянящее, запретное возбуждение от этой абсолютной, животной откровенности.

Он пил не кровь, а саму суть моего женского естества, смешивая ее со своим одержимым желанием.

Его язык, прохладный и неумолимо точный, скользил по клитору, заставляя всё моё тело выгибаться в немом стоне.

Затем он опустился ниже, к самому входу, и я почувствовала, как его губы смыкаются, а кончик языка, жгуче-холодный, едва ли не проникает внутрь, смешиваясь с влагой и металлическим привкусом крови.

Я открыла глаза, которые сама не помнила когда закрыла, и увидела его. Его лицо было погружено в меня, а глаза... Они горели. Не просто алым цветом, а настоящим, внутренним светом, как два раскалённых угля в полумраке комнаты.

В этом взгляде, обращённом в самую мою суть, не было ничего человеческого — лишь чистая, древняя, хищная магия, опьянённая моей жизнью, моей болью, моим наслаждением.

Волна накатила с такой сокрушительной силой, что всё моё тело сжалось в одном долгом, беззвучном спазме. Мышцы внутри судорожно сжались, и в этот самый миг, вместе с пиком наслаждения, вышла кровь.

Но Алан был быстрее. Гораздо быстрее. Прежде чем я успела хоть моргнуть, прежде чем капля успела упасть, я почувствовала, как его губы плотнее прижимаются, а его язык делает одно быстрое, всасывающее движение. Быстрый, медный вкус пронзил мои ощущения, смешавшись со сладостью оргазма.

Затем он медленно поднялся, отрываясь от меня. Его алые глаза, все еще светящиеся внутренним адским огнем, были прикованы ко мне.

Он облизнул губы — быстрый, почти незаметный жест, но в нем была вся дикая, первобытная удовлетворенность хищника, получившего свою долю.

На его губах не осталось и следа — он всё забрал, всё поглотил с неестественной скоростью.

— Bomboane... — его голос был хриплым, полным темного, пьянящего торжества.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была не просто страсть, а нечто более глубокое — ритуальное завершение, акт обладания на самом фундаментальном уровне.

Он вошёл в меня сразу, без предупреждения, одним глубоким, заполняющим движением, от которого у меня вырвался сдавленный, хриплый выдох.

Я инстинктивно выгнулась, впиваясь пальцами в простыни, а он, не дав опомниться, начал двигаться.

И тогда из его груди вырвался стон. Низкий, глубокий, почти животный звук, полкий такой первобытной, неконтролируемой агонии и наслаждения, что по моей коже побежали мурашки.

Каждый его толчок был точным и властным, вышибая из меня воздух, заставляя отвечать ему такими же прерывистыми, бессвязными стонами.

Он смотрел на меня своими алыми, горящими глазами, и в них не было ничего, кроме чистой, обнаженной одержимости, поглощающей нас обоих в этом древнем, как сам мир, ритме.

Он поднял меня на руках, как перышко, отрывая от постели. Мои ноги обвились вокруг его талии, а он, не прерывая ни на секунду своего ритма, продолжал двигаться, теперь уже стоя.

Его рот прижался к моей ключице — не нежный поцелуй, а властное, почти болезненное прикосновение, губы и зубы впивались в кожу, оставляя горячий, влажный след.

Его движения стали быстрее, яростнее, почти отчаянными. Каждый толчок теперь достигал какой-то невыносимой, сладкой глубины, заставляя меня вскрикивать, а его — стонать.

Он держал меня в своих руках, вбивая себя в меня с такой силой, будто пытался через плоть добраться до самой души, и его стоны смешивались с моими в едином, животном гимне этому странному, невозможному союзу.

— Алан... Ты можешь меня укусить, — прошептала я, и слова вышли тихими, но чёткими, как приговор.

Он замер на секунду, его алые глаза расширились от шока, а затем в них вспыхнуло что-то дикое, первобытное, давно сдерживаемое. Он не сказал ни слова.

Его голова резко наклонилась, губы прижались к коже на шее, и я почувствовала острую, жгучую боль — его клыки, длинные и острые, вошли в мою плоть.

Я ахнула, тело напряглось от шока, но он уже не останавливался.

Он начал пить.

Я слышала тихие, ритмичные глотки, ощущала, как сила покидает моё тело, превращаясь в сладкую, плывущую слабость. И всё это время он продолжал двигаться внутри меня, его бедра бились о мои с нарастающей, неистовой скоростью.

Звуковой коктейль заполнил комнату: его низкие, хриплые глотки, мои сдавленные, переходящие в визг стоны, влажные шлепки наших тел, сливающихся в едином, животном порыве.

Боль от укуса смешалась с волнами нарастающего удовольствия, создавая невыносимую, головокружительную смесь.

Он пил мою жизнь, и я отдавала её, чувствуя, как таю в его объятиях, в этом вихре боли, страсти и абсолютной, доведенной до предела близости.

Он резко сел на край кровати, усадив меня сверху на себя, не разрывая нашей интимной связи.

Инициатива теперь была в моих руках, и я, всё ещё слабея от потери крови, начала двигаться, находя свой, медленный, томный ритм.

Его ладони легли на мои бёдра, направляя, а затем одна из них со звонким шлепком обожгла мою ягодицу, заставив меня вздрогнуть и непроизвольно сжаться вокруг него.

Он убрал клыки из моей шеи, и я почувствовала, как рана тут же начала затягиваться под его слюной. Но передышка была недолгой.

Его рот, влажный и горячий, нашёл мою грудь. Он обхватил сосок губами, а затем — новая, острая боль.

Его клыки снова вошли в плоть, на этот раз в нежную ткань груди.

Я взвизгнула, дико выгнувшись назад, схватившись за его плечи. Боль была острой и оглушительной, но странным образом она лишь подлила масла в огонь, бушевавший внутри.

— Алан...

— Скачи быстрее, — его приказ, произнесенный прямо в мою грудь, был горячим, влажным и полным невыносимого напряжения.

Я послушалась. Мой ритм сменился с томного на яростный, отчаянный. Я скакала на нем, чувствуя, как каждый толчок достигает самой глубины, выжимая из меня короткие, прерывистые крики.

Из его горла вырвался долгий, низкий, сдавленный стон — звук, в котором смешались агония, наслаждение и полная потеря контроля.

Его тело подо мной начало дрожать, мощные мускулы спины и бедер напряглись в последнем, отчаянном порыве.

Волна обрушилась на меня с сокрушительной силой. Я кончила с громким, хриплым воплем, моё тело сжалось вокруг него в серии судорожных спазмов.

С резким, гортанным рыком, больше похожим на стон облегчения, его тело выгнулось, и я почувствовала, как он пульсирует внутри меня, заполняя теплом.

Его дрожь стала только сильнее, и он, наконец, обмяк, тяжело рухнув на спину и увлекая меня за собой.

Алан медленно перевернул меня на спину, его движения были теперь уставшими, но невероятно нежными.

Он склонился над моей шеей, и я почувствовала, как его язык, шершавый и прохладный, скользнул по месту укуса. Не просто коснулся, а тщательно, почти с благоговением, облизал ранку.

Затем он переместился ниже, к груди, и повторил то же самое — лаская кончиком языка каждую оставленную им дырочку.

От этого прикосновения, такого интимного и исцеляющего, я дрогнула. Боль утихала, сменяясь странным, щемящим чувством.

Затем он обнял меня, притянул к своей груди так крепко, что, казалось, хотел вобрать в себя.

Его губы коснулись моего виска.

— Люблю тебя, — прошептал он.

— Я тебя тоже люблю, — прошептала я.

— Иза... — его голос прозвучал хрипло и влажно у самого моего уха, пока его тело, уже восстановившееся с пугающей скоростью, прижалось ко мне.

Я почувствовала, как его член, снова твердый и требовательный, упирается в моё бедро.

— Надо второй раз. Мне надо ещё...

Он не ждал ответа. Его рука скользнула между моих ног.