Ультрамариновый свет Вегаса

Прошла неделя.

Неделя ада, который он мне обещал. Я схожу с ума, и он знает это. Он здесь.

Всегда здесь.

Я моюсь.

Горячая вода обжигает кожу, пар застилает стекло душевой кабины. Но я вижу его — смутный, высокий силуэт за матовым стеклом. Он не двигается, просто стоит и ждет.

Дышит.

Его дыхание смешивается с шумом воды, и мне кажется, я чувствую его на своей мокрой коже.

Я пытаюсь не смотреть, тереть кожу до красноты, смыть это ощущение.

Бесполезно.

Я сплю.

Вернее, пытаюсь.

Я просыпаюсь посреди ночи от кошмаров, а он сидит в кресле в углу. Его красные глаза — две точки в темноте, пристальные, немигающие.

Иногда, в самые темные часы, я чувствую, как матрас прогибается с другой стороны.

Он не прикасается ко мне, просто ложится рядом, спиной ко мне, занимая пространство.

Его холодное, неподвижное тело в сантиметрах от меня.

Я лежу, не дыша, пока рассвет не начнет размывать его силуэт, и он не исчезнет, как кошмар.

Я делаю задания.

Сижу за столом, пытаюсь сосредоточиться на тексте, на коде. Но я чувствую его за своей спиной. Не тень, не звук. Просто  плотность.

Давление в воздухе.

Он стоит там, дышит мне в затылок, и я чувствую, как его взгляд скользит по моим плечам, по шее.

Иногда, совсем тихо, раздается шепот — не слова, а просто звук, будто ветер в трубе.

Мой собственный карандаш ломается в пальцах от напряжения.

Он везде.

Он в моем душе, в моей кровати, в моем воздухе.

Он не говорит, не требует, не угрожает.

Он просто есть и его молчаливое, навязчивое присутствие разъедает меня изнутри.

Он добивается своего.

Я начинаю чувствовать его снова.

Я чувствую его всем существом. Как щемящую пустоту, когда он на секунду отступает. Как леденящий ужас, когда он возвращается.

Он встраивается в мою реальность, становится ее частью, и я уже не могу представить свою комнату, свою жизнь без этого тихого, алоглазого призрака.

Я проснулась.

Не от звука, не от кошмара. От знакомого, тихого прогиба матраса. Он лег с другой стороны, но на этот раз не спиной.

Я открыла глаза и сразу встретилась с его взглядом. Он лежал на боку, лицом ко мне, подперев голову рукой.

В темноте его глаза горели ровным, не меркнущим алым светом, как два раскаленных угля.

Он не двигался, не мигал, а просто смотрел. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым, будто тонкие, невидимые нити опутывали меня, пригвождая к постели.

Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. В этой тишине, под его безмолвным изучением, время остановилось.

Он не улыбался, не хмурился. Его лицо было маской спокойствия, но в глубине алых зрачков клубилась тень темная, голодная и бесконечно одинокая.

Он смотрел так, будто пытался прочесть каждую мою мысль, запомнить каждую пору на моей коже, впитать в себя сам звук моего прерывистого дыхания.

Я чувствовала, как под этим взглядом тает последняя защита. Не потому что он был страшным. А потому что в этой его тихой, абсолютной одержимости была всепоглощающая нежность.

— Отпусти меня, — выдохнула я, и мой шёпот был едва слышен в тишине комнаты.

— Я не могу, — его ответ прозвучал так же тихо, но в нём была сталь. Он придвинулся ближе, и холодное сияние его глаз стало единственным светом в темноте. — Ты нужна мне. Как воздух, который я не могу вдыхать. Как пустота, которую я ношу внутри. Без тебя я рассыпаюсь в прах.

— Ты мне не нужен, — солгала я, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по спине.

— Ты врешь... — его голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. Он прижал ладонь к своей груди, прямо над сердцем, которого, возможно, у него и не было. — Луиза, мне больно... Мне очень больно. Каждый раз, когда ты отворачиваешься, когда ты говоришь, что не чувствуешь меня... Это как раскалённый гвоздь вбивают в меня снова и снова. Я схожу с ума. Ты свела меня с ума.

— Алан... — его имя сорвалось с моих губ, звуча как молитва и проклятие одновременно.

— Луиза... — он прошептал в ответ, и в этом одном слове была вся вселенная его боли и одержимости.

— Отпусти меня, прошу... — голос дрогнул, выдавая мою беспомощность.

Я была прижата к матрасу не его руками, а тяжестью его взгляда, его присутствия.

Он медленно покачал головой, и в его алых глазах плеснулась такая мука, что у меня перехватило дыхание.

— Я ведь люблю тебя, — его шепот был похож на последний выдох умирающего. — Это не та любовь, о которой пишут в твоих книжках. Она не светлая. Она горит изнутри, выжигает всё. Она заставляет меня лежать здесь и сходить с ума от звука твоего дыхания. Она заставляет меня ненавидеть каждую секунду, когда ты не признаешь, что мы принадлежим друг другу. Я не могу отпустить тебя. Я умру.

Я не выдержала этого взгляда, этого признания, вывернутого наизнанку.

Я резко отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, втянувшись в себя, пытаясь стать меньше, незаметнее, просто исчезнуть.

За моей спиной воцарилась тишина, такая густая, что в ушах начал звенеть собственный страх.

— Нет... — его голос прозвучал негромко, но в нем была такая трещина, будто ломалась сама его душа огромная и древняя.

Он дрожал, срывался на хрип, словно ему физически не хватало воздуха, чтобы вытолкнуть это слово.

— Нет... Нет... Нет...

Повторял он это снова и снова, как заведенный, и с каждым разом его голос становился все тише, все более разбитым, пока не превратился в едва слышный, надорванный шепот, полкий чистой, невыносимой агонии.

Он не пытался меня перевернуть, не пытался прикоснуться. Он просто лежал сзади и разваливался на части от одного моего жеста отвержения.

— Алан... — выдохнула я, и моё собственное дыхание сплелось с его надорванным шёпотом.

Это имя стало раной на моих губах.

— Я не могу... — его голос был похож на скрежет разбитого стекла. — Ты вошла в каждую трещину... В каждый сон, в каждую мысль... Я пытаюсь вырвать тебя — и вырываю куски себя...

Он прижался лбом к моей спине, и я почувствовала леденящий холод даже сквозь ткань.

— Ты как яд... — прошептал он, и в его словах была странная, извращённая нежность. — Ты разъедаешь меня изнутри... И я молюсь, чтобы это никогда не кончилось...

— Тогда мы оба отравились, — прошептала я в подушку, и голос мой был тихим, но чётким, будто лезвие. — Потому что я тоже чувствую, как ты въедаешься в меня. Как ты в крови. Как ты в костях. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу, что даже когда я закрываю глаза, я вижу твои. Что даже когда ты молчишь, я слышу твоё дыхание.

Я перевернулась к нему, встречая его алый взгляд, полный такой же боли и одержимости.

Он погладил мне щеку, и его пальцы дрожали, как у пьяницы на грани белой горячки.

Затем кончики его пальцев, холодные и неуверенные, коснулись моих губ, едва касаясь, словно боясь обжечься или стереть.

Они проследовали к переносице, легли на веки, заставив меня закрыть глаза, — слепое, отчаянное картографирование моего лица, попытка запечатлеть каждую черту в памяти, которая, возможно, насчитывала века.

Потом его руки обвили меня, и это был не объятие, а падение. Он притянул меня к себе с такой силой, что наши тела слились воедино, не оставив места для воздуха, для сомнений, для чего-либо, кроме этого отчаянного сцепления.

Он прижал свое лицо к моей шее, и я почувствовала, как его тело сотрясает мелкая, непрекращающаяся дрожь.

Он не говорил ни слова, но каждое его движение, каждый прерывистый вдох у меня в волосах кричали об одержимости, о боли, о той чудовищной, невыносимой связи.

— Я исправлюсь, — его шёпот был горячим и влажным у меня на коже, а руки сжимали так, будто боялись, что я рассыплюсь. — Я буду всегда говорить правду. Только правду. Я буду прямым. Прямолинейным. Даже если она будет резать тебя, как стекло. Даже если ты возненавидишь меня за неё.

Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и его алые зрачки горели фанатичной решимостью.

— Ты больше никогда не услышишь от меня ложь, — каждое слово он вбивал в пространство между нами, как клятву, высеченную на камне. — Ни единого намёка на обман. Ни одной попытки скрыть то, что я есть. Я буду тем чудовищем, которое нуждается в тебе, и буду говорить об этом каждый день. Пока ты не поверишь. Пока ты не увидишь, что за всеми этими веками и этой проклятой кровью — лишь я. Просто я. И всё, чего я хочу, — это ты.

— Хорошо, — выдохнула я. — Говори. Скажи мне что-нибудь ужасное. Что-то, что заставит меня снова захотеть убежать. Дай мне правду, Алан. Всю, до самого дна.

— Когда я сказал, что у тебя скоро месячные... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень стыда, но голос оставался твёрдым. — Я не почувствовал это. Я лазил в твоём телефоне, пока ты спала. Смотрел твой календарь.

Воздух застыл.

Я отстранилась, пытаясь прочитать в его лице хоть каплю раскаяния, но видел лишь ту же одержимую прямоту.

— Откуда... Откуда ты знаешь мой пароль? — выдохнула я, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

Он не отвел взгляда. Его пальцы слегка сжали мои.

— Я знаю всё о тебе, Луиза, — его голос прозвучал тихо, но с леденящей уверенностью. — Твой пароль — дата первого дня, когда ты переехала в этот дом. И да, — он сделал паузу, — Я знаю, что ты до сих пор хранишь смс от Эйдена, где он впервые назвал тебя «Лу». Не потому, что скучаешь, а потому, что боишься забыть, какой болью может закончиться доверие.

Я смотрела на него, и по телу разлилась странная, леденящая пустота.

— Значит, — мои губы едва шевельнулись, — Ты мой личный сталкер. Вампир-сталкер.

Он не отрицал, не оправдывался. Его алые глаза были прикованы ко мне, полные той же больной, безграничной одержимости.

— Да, — просто сказал он. — Я твой личный сталкер. Я знаю твой распорядок дня. Знаю, в какое время ты обычно проверяешь почту. Знаю, какую музыку слушаешь, когда нечего делать. Я знаю, что ты ворочаешься во сне, когда тебе снится что-то плохое, и что ты всегда спишь, повернувшись на правый бок.

Он говорил это без гордости, без стыда.

Как молитву.

— Я сталкер, который не может жить без своей жертвы. И который не позволит ей жить без себя.

Я не выдержала. Не выдержала этого взгляда, этой чудовищной, вывернутой наизнанку исповеди.

Вместо того чтобы оттолкнуть его, я прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его холодную, недвижимую грудную клетку.

Он замер на мгновение, будто не веря, а затем из его горла вырвался сдавленный, хриплый выдох — звук, полкий невыразимого облегчения.

Его руки, до этого сжимавшие меня с одержимой силой, смягчили хватку. Одна из них легла мне на затылок, прижимая ближе, а другая принялась гладить мою спину — медленно, ритмично, с какой-то почти религиозной нежностью.

Его пальцы дрожали, прочерчивая круги по моей спине через ткань футболки, будто стирая границы, сглаживая боль, вбивая в кожу новое обещание — больше не врать, даже если правда будет резать, как бритва.

Мы лежали так в тишине, и его лавандовый запах, теперь снова явственный и густой, окутывал меня, как саван, но в этот раз он не был удушающим.

Он был просто частью него.

Частью этого больного, одержимого, бесконечно одинокого существа, которое не знало другого способа любить, кроме как поглощать целиком.

Алан медленно, почти ритуально, сбросил с себя одежду. В лунном свете его кожа отливала бледным мрамором.

Он не делал резких движений, не проявлял прежней хищной стремительности. Каждое его действие теперь было наполнено болезненной, почти робкой осторожностью.

Он лег под одеяло, и холод его тела вначале заставил меня вздрогнуть. Но затем его руки обвили меня, притянули к себе так, чтобы наши тела соприкоснулись по всей длине.

Он не просто обнимал — он заключал меня в кокон, где не было места ни страху, ни сомнениям, только ему.

Тогда он начал качать нас. Медленно, едва заметно, как колыбель. Его ладонь нежно скользила по моей спине, а губы прикасались к виску. Каждое прикосновение его губ к моей коже было тихим, сломанным словом.

Просьбой о прощении. Клятвой. Мольбой.

— Bomboane... — прошептал он прямо в кожу у виска, и это слово прозвучало как самая сокровенная молитва, смешанная с болью и облегчением.

В этом покачивании, в этих тихих поцелуях, в его холодном, но таком надежном объятии не было страсти.

— Вайшу двести тридцать лет? — прошептала я, чувствуя, как холод его кожи просачивается сквозь ткань моей футболки.

— Двести тридцать один, — так же тихо ответил он, его губы коснулись моего виска.

Я замолчала, переваривая эту информацию.

Века.

Целые жизни, прожитые до меня.

— А тебе сколько? — наконец выдохнула я, почти боясь услышать ответ.

Он не ответил сразу. Его рука на мгновение замерла на моей спине.

— Будет скоро сто пятьдесят семь, — прозвучал его ровный голос в темноте.

Сто пятьдесят семь лет.

Он был старше здания, в котором мы сейчас лежали. Он видел смену эпох, а я волновалась из-за экзаменов в университете.

Я прижалась к нему еще сильнее, не в силах найти слов. Не было страха, лишь оглушающее осознание той бездны времени, что отделяла нас, и той странной, необъяснимой связи, что эту бездну игнорировала.

— И что тебе дарить на твое сто пятьдесят семилетие? — проговорила я, и мой голос прозвучал неуверенно в тишине комнаты.

Он мягко рассмеялся, и этот звук был похож на отдаленный раскат грома — низкий, бархатный и полный какой-то древней, неподвластной времени нежности.

— Мне ничего не нужно, — прошептал он, и его губы снова коснулись моего виска. — Ничего материального. Ничего, что можно купить или создать. — Он сделал паузу, и его рука легла на мою щеку, поворачивая мое лицо к себе. Его алые глаза в полумраке светились тихим, почти смиренным огнем. — Только ты. Подари мне то, что уже принадлежит мне, но что я готов принимать каждый день заново. Подари мне свой голос. Подари мне свою улыбку, даже если она будет грустной. Подари мне свой смех. Это единственный подарок, который имеет для меня значение.

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как наконец-то тяжесть недели начинает по-настоящему отпускать. — Тогда давай спать. А то пока ты следил за мной все эти дни, я даже спать нормально не могла...

— Прости, — его голос прозвучал искренне, и он нежно, почти по-детски, чмокнул меня в нос. — Давай спать, bomboane. Я буду просто держать тебя. Никаких взглядов из угла. Никакого стояния у кровати.

Он перевернулся на спину, уложив меня так, чтобы моя голова лежала на его плече, а его рука покоилась на моей талии — не сжимая, а просто обозначая свое присутствие.

Я закрыла глаза, вдыхая его лавандовый запах, который теперь казался не удушающим, а умиротворяющим.

Впервые за долгую неделю мои веки стали тяжелыми по-настоящему, а не от измождения и страха.