18. Приговор.
Собралась на учебу на автомате, движения были механическими. Взяла сумку и вышла из дома, не оглядываясь на свое окно. Села в такси и всю дорогу смотрела в окно, не видя улиц.
Вышла из такси, пикнула пропуск и вошла в университет. Знакомые коридоры, гул голосов — все это казалось теперь декорацией, плоским и безжизненным.
Поднималась по лестнице, и тут взгляд сам нашел его.
Алан спускался навстречу.
Он тоже смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской, ни одна мышца не дрогнула. Его глаза, теперь снова привычно-голубые, скользнули по мне, не задерживаясь, как по пустому месту.
Мы прошли мимо друг друга на узком лестничном пролете, не замедляя шага.
Между нами не было ни слова, ни взгляда, только сантиметры воздуха, которые ощущались как пропасть.
И в этот миг стало окончательно ясно.
Мы стали незнакомцами.
Хуже, чем незнакомцами — двумя призраками из прошлого, которые договорились не узнавать друг друга.
Зашла в аудиторию, и привычная атмосфера лекционного зала обрушилась на меня всей своей оглушительной банальностью.
Студенческий гомон, скрип мела, запах старой бумаги — все это существовало в параллельной реальности, где не было вампиров, лжи и сломленных взглядов в полумраке комнаты.
Я опустилась на свое место, чувствуя, как пластиковое сиденье холодом просачивается сквозь ткань джинсов.
Ко мне тут же подсела Эмма, ее глаза блестели от неподдельного любопытства.
— А ты что это с Аланом рассталась? — выпалила она без предисловий.
Откуда она вообще успевает?!
Мысль пронеслась с раздражением. Казалось, прошли считанные минуты, а сплетни уже поползли по университету со скоростью света.
— Может быть, — буркнула я, доставая учебник и тетрадь, лишь бы занять руки и избежать ее взгляда.
— М-м-м... — она протянула этот звук, полный понимания, которого на самом деле не было. — Просто вы так посмотрели друг на друга. Он даже не провожал тебя сегодня до аудитории.
Ее слова, как иголкой, ткнули в открытую рану.
Этот маленький, привычный ритуал — его рука на моей пояснице, его спокойное присутствие рядом, пока я не сяду за парту — его отсутствие сегодня кричало.
— Не хочу разговаривать, — отрезала я, уткнувшись в страницы учебника, на которых буквы плясали и сливались в нечитаемые строки.
Но ее наблюдение повисло в воздухе, ядовитое и точное.
Да, мы посмотрели друг на друга. Как на стекло.
И да, он не провожал.
Потому что мы стали незнакомцами.
Пара проходила в тумане. Я механически писала коды, вводила данные, делала вид, что живу прежней жизнью. Но каждый щелчок клавиатуры отдавался эхом в пустоте внутри.
После пары я вышла из аудитории в шумный коридор — и сразу увидела, как ко мне пробивается Одри. Ее розовые волосы маячили в толпе, как сигнальный флажок.
Я резко развернулась и пошла в другую сторону, ускоряя шаг.
— Луиза! — ее голос прозвучал сзади.
— Нет, — бросила я через плечо, не останавливаясь.
Она легко догнала меня, схватив за локоть. Ее лицо было сердитым и озадаченным одновременно.
— Почему ты как ребенок? — выпалила она. — Почему ты вообще психуешь на него? Ты же сама...
— А тебе было бы приятно, если бы тебе лгали? М? — резко перебила я ее, вырывая руку. — А Лео явно поначалу тебе лгал, ты явно тоже отходила от него.
Одри замерла, ее глаза расширились.
Я видела, что попала в цель.
— Я даже помню, как ты была с Греем и его компанией — Дэмисом и Эрманом. Они тоже вампиры? — продолжала я, и слова лились сами, горькие и обличительные. — Ты к ним перебежала, когда узнала, что Лео вампир? Считала Лео монстром, но оказалось в руках других, да?
Одри смотрела на меня, и вся ее уверенность куда-то испарилась. В ее глазах мелькнула тень старой боли, стыда и понимания.
Она не нашлась, что ответить.
— Не учи меня, Одри, — тихо, но отчетливо сказала я, поворачиваясь к ней спиной. — Если сама была не лучше.
И на этот раз я ушла по-настоящему, оставив ее одну в шумном коридоре, с грузом неприятных воспоминаний и без права читать мне нотации.
Чего они все ко мне прилипли?
Будто я какая-то достопримечательность несчастная.
Я зашла в столовую, взяла поднос с безвкусной пастой и салатом, села за самый дальний стол, спиной к входу. Начала есть, механически пережевывая пищу, которая казалась ватой.
Каждый кусок вставал комом в горле.
И тут по спине пробежали мурашки. Чувство, будто на меня смотрят. Причем не просто смотрят, а сверлят взглядом.
Я медленно обернулась.
В дальнем углу столовой, за чашкой кофе, сидел Алан. Он не смотрел прямо на меня — его взгляд был устремлен в окно, но я знала, я чувствовала кожей, что все его внимание было приковано ко мне.
Его поза была расслабленной, но в ней читалась готовность в любой момент сорваться с места.
Он следил за мной. Даже сейчас, после всего, что случилось. После того, как я назвала его монстром.
После того, как мы стали незнакомцами.
Я резко отвернулась, сердце заколотилось где-то в горле. Он не отпускал.
Даже когда сделал вид, что отпустил.
Алан все-таки подошел.
Я увидела его тень, падающую на стол, и резко вскочила, намереваясь уйти.
Но его рука оказалась быстрее.
Его пальцы мягко, но неотвратимо обхватили мое запястье, останавливая меня на месте.
— Луиза, пожалуйста... — его голос был тихим, почти разбитым, и в этом шепоте слышалась вся боль мира.
Я замерла, не глядя на него.
— Почему не Иза? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал холодно и отчужденно, будто принадлежал кому-то другому.
Он тяжело вздохнул, и его пальцы слегка сжали мою руку.
— Ты сама отняла у меня это право... — прошептал он. — Называть тебя как-то иначе... Говорить «Иза»... Или «Bomboane»... Ты оттолкнула все это. Теперь ты для меня только Луиза. Просто Луиза.
Я наконец повернула голову и встретилась с его взглядом. Его глаза, такие знакомые и в то же время бесконечно далекие, были полны такой тоски, что у меня внутри все сжалось.
— Пожалуйста, просто поговори со мной, — он умолк, собираясь с мыслями. — Не будь ребенком, который закатывает истерику и убегает. Мы ведь взрослые люди, пусть я и не совсем человек. Мы должны уметь разговаривать, даже когда больно. Особенно когда больно. Отношения... Они строятся на разговорах. На понимании.
— Отношения? — я горько усмехнулась, и звук вышел резким. — Какие отношения, Алан? Ты сам все разрушил. Мы расстались в ту ночь. Помнишь? Когда ты стоял в углу моей комнаты, а я рыдала на полу и умоляла тебя уйти.
— Луиза... — снова прошептал он, и в этом одном слове была настоящая мольба, мольба утопающего.
— Нет, Алан, — я покачала головой, и на глаза снова навернулись предательские слезы. — Я умею разговаривать. Я взрослый человек, и я умею вести диалог, но я не хочу. Не хочу сейчас с тобой говорить.
— Почему? — в его голосе прозвучало неподдельное, почти детское недоумение, будто он и вправду не понимал, что сделал не так. — Почему ты отказываешь мне даже в этом? В простом разговоре...
— Потому что ты лгал мне! — вырвалось у меня, и голос сорвался, выдавая всю накопившуюся горечь. — Ты смотрел мне прямо в глаза и лгал! Ты говорил, что мне кажется, что я схожу с ума, в то время как сам сидел у меня на кровати! Ты касался меня, пока я спала! Ты позволял мне сомневаться в собственном рассудке! Ты не готовил меня, Алан, ты мучил меня!
Он слушал, не перебивая, и с каждым моим словом его лицо становилось все бледнее, а взгляд — все более потерянным.
— Я... Я буду честен с тобой, — наконец выдохнул он, и его пальцы разжали мое запястье, но он не убрал руку, будто боялся. — С этого момента — только правда. Я клянусь. Я правда хотел лишь подготовить тебя... Медленно. Осторожно. Я боялся, что если сказать все сразу... Ты сбежишь. Испугаешься или возненавидишь меня. Я видел, как это бывает. Я не хотел терять тебя.
— Нет, Алан. — Я с силой выдернула руку, и наконец между нами возникла дистанция. — Это не было «осторожно» или «медленно». Это не была подготовка. Это в прямом смысле было мучение. Ты изводил меня. Каждый день. Каждую ночь. Ты заставлял меня думать, что я теряю рассудок!
— Я пытался уберечь тебя! — в его голосе впервые прозвучала отчаянная защита, почти ярость. — Изначально... Изначально я вообще не планировал говорить тебе правду. Потому что, блять, все начиналось не так уж и серьезно! Я просто защищал тебя. От Эйдена. От Грея... — он сделал паузу, и его взгляд стал острым, — Особенно от Грея. Мы не можем позволить себе потерять еще...
Он резко замолчал, сжав губы, будто сказал лишнее.
— Что? — я сделала шаг вперед, наступая. — Договаривай. Не можешь остановиться на полуслове. Не сейчас.
Он провел рукой по лицу.
— Хлою убил не Вайш, — выдохнул он. — А Грей. Вот и все.
Воздух вылетел из моих легких.
Я отступила на шаг, поджав губы. Эта информация ударила по мне, смешавшись с хаосом других эмоций. Но Алан не дал мне опомниться.
— Но суть не в них, — его голос снова стал тихим, но интенсивным. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде горела одержимость. — Суть в нас. Сначала я и вправду просто защищал тебя. Потом я стал одержим. А после того, как ты назвала мой запах... — он замолчал, и по его лицу пробежала тень, — После этого я автоматически, безвозвратно стал твоим. Ты почувствовала меня. Услышала самую суть, которую никто другой не чувствовал. Для моего вида это все. Это приговор. Это крючок, который впивается навсегда. Я не мог отпустить тебя после этого. Даже если бы захотел.
Я резко развернулась и пошла прочь, не в силах больше слушать. Его шаги немедленно зазвучали позади — неотступные, как тень.
— Я прошу тебя, Луиза, — его голос преследовал меня, низкий и настойчивый.
Я остановилась, сжав кулаки, но не оборачиваясь.
— Чего ты хочешь от меня? Конкретно. Чего?
За спиной воцарилась тишина, а потом прозвучал тихий, но абсолютно четкий ответ:
— Тебя.
Я фыркнула, горько и неверяще.
— Кровь ты хочешь. Как и все вампиры.
— Не буду лгать, — он не стал отрицать, и в этом была странная честность. — И это тоже. Но я никогда не думал пить из тебя без твоего разрешения. Я никогда бы даже не укусил тебя, если бы ты сама не сказала «да».
Он сделал паузу, и я почувствовала, как он подходит ближе, его дыхание коснулось моих волос.
— Да, я посасывал твою кожу... — его признание прозвучало смущенно и в то же время страстно.
Я замерла, и новый, леденящий вопрос сам сорвался с губ:
— Ты хотел меня укусить, когда делал это? Когда посасывал кожу?
Ответ пришел немедленно, тихий и обжигающе откровенный:
— Я делал это, чтобы не укусить.
Наконец я обернулась и встретилась с его взглядом. Его глаза были полны такой мучительной борьбы, что в это невозможно было не поверить.
— Это было... Как клапан, — прошептал он. — Подачка. Чтобы почувствовать пульс под кожей, тепло и не сойти с ума. Чтобы удержать себя.
Я смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их синей глубине хоть крупицу лжи, но видел только голую, истерзанную искренность.
— Луиза, — его голос дрогнул, став беззащитным, как у ребенка. — Чем я пахну?
Я намеренно втянула воздух, концентрируясь, пытаясь уловить малейшую ноту того, что когда-то было его сущностью, но нет.
Ничего.
Воздух был пустым, стерильным. От него не исходило ничего, кроме запаха чистого хлопка его рубашки и легкого аромата мыла.
— Ничем... — прошептала я.
Его лицо исказилось от боли, будто я воткнула ему нож в грудь и провернула лезвие.
— Ты врешь... — его голос сорвался на хриплый, надтреснутый шепот, полный неверия и отчаяния. — Зачем ты мне врёшь? Ты делаешь мне больно... Ты знаешь, что делаешь мне больно...
Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая первобытная, животная рана, что стало ясно — для него это было не просто отсутствие запаха. Это было отрицание его самой сути, разрыв той самой связи, которую он так отчаянно пытался сохранить.
Я не просто говорила, что не чувствую его. Я говорила, что его для меня больше не существует.
Алан смотрел на меня, и я видела, как его голубые радужки начинают закипать алым огнем. Ярким, яростным, как расплавленный металл.
— Алан, ты в университете... — попыталась я его образумить, оглядываясь на студентов, беззаботно снующих по коридору.
— Мне плевать, — его голос прозвучал низко и гортанно, почти как рык. Он шагнул так близко, что его грудь почти касалась моей. — Чем я пахну... Скажи. Ты чувствуешь, как он усиливается?
Я отрицательно покачала головой, но что-то изменилось. В воздухе, до этого стерильном и пустом, появилась едва уловимая, тончайшая нить аромата. Сначала просто намек, воспоминание. Но с каждой секундой он становился отчетливее, гуще, пока не обрушился на меня знакомой, удушающей волной.
Лаванда.
Она снова была здесь, плотная и живая, исходящая от него, как невидимое сияние.
Я замерла, не в силах скрыть шок. Я снова чувствовала его. Его истинную суть.
— Чувствуешь, — это было не вопрос. Его алые глаза пылали, впиваясь в меня, и в них читалась не только боль, но и темное, пугающее торжество. — Это я. Настоящий. Тот, кого ты так боишься и он никогда не отпустит тебя.
— Нет, Алан. — Я сделала шаг назад, пытаясь вырваться из лавандового удушья. — Я не чувствую. Ничего. Ты для меня больше... — я сглотнула, выжимая из себя последние силы, — Не существуешь.
Его лицо исказилось не яростью, а чем-то куда более страшным — холодной, бездонной решимостью.
Алый свет в его глазах не погас, а сжался в две раскаленные точки.
— Тогда я буду приходить, — его голос стал тихим, как шелест похоронного савана. — Каждую ночь. Я буду сидеть в твоей гребаной комнате. В твоем кресле. На твоей кровати. Я буду дышать твоим воздухом и смотреть, как ты спишь. Я буду делать это до тех пор, пока ты снова не начнешь меня чувствовать. Пока твое тело, твоя душа не сдадутся и не признают мое присутствие. Пока ты не перестанешь врать самой себе.
От этих слов, произнесенных без единого повышения тона, по коже побежали ледяные мурашки.
Приговор к вечному, незримому преследованию.
Алан двинулся с такой скоростью, что я не успела даже отпрянуть. Его руки, словно стальные тиски, сомкнулись на моих плечах, прижимая к стене так, что дух захватило.
Его губы обрушились на мои, жесткие и требовательные. Я упиралась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но это было как пытаться сдвинуть скалу. Его язык грубо вторгся в мой рот, и вкус лаванды, теперь густой и удушающий, заполнил все.
Я издала подавленный, яростный звук, пытаясь отвернуть голову, но его пальцы впились в мои волосы, удерживая на месте.
Мир сузился до этого насильственного контакта, до жгучего унижения и до всепроникающего запаха, который он снова, насильно, вбивал в мое сознание.
— Будь моей... — его голос был хриплым, губы прижались к моей шее, а зубы сжимали кожу почти до боли. — Пожалуйста... Я ведь всё... Я сгнил изнутри...
Он впился пальцами в мои бедра, прижимая так, что кости стонали.
— Я помешался на тебе... Каждая клетка кричит во мне... Ты въелась в плоть, в душу... Вырежи меня, если сможешь...
— Алан, мы в университете... — попыталась я выговорить, но его губы уже обжигали мою кожу, а пальцы впивались в бедра, словно пытаясь вдавить меня в стену.
— Мне плевать, — его голос прозвучал приглушенно, губы скользили по шее, оставляя за собой влажный, горящий след. — Весь мой мир — это ты, Луиза. Только ты. Я бы не ходил в этот проклятый университет, не будь тут тебя. Мне эти люди, эти стены... Всё это прах. Ты — единственное, что имеет значение. Единственное, что я вижу, чувствую, чью кровь слышу в висках.