Ультрамариновый свет Вегаса

Не забывайте ставить звездочки, чтобы продвигать книгу.

Я сидела, вжавшись в стену, и слушала. Каждое слово впивалось в меня, как раскаленная игла.

— Ее больше, твою мать, нету, — шипел Вайш, и его голос срывался на хрип, будто ему физически не хватало воздуха. — Нету... Ее тепла, ее голоса, ее рук... Ее смеха...

Он говорил, и в каждом слове была такая оголенная, первобытная боль, что по моей коже бежали мурашки.

Он задыхался от ее отсутствия.

— Она лежит под землей... Я хочу забраться к ней... Убейте меня... просто убейте...

— Вайш, она просила тебя жить и ждать ее, — голос Алана прозвучал неожиданно тихо, но с какой-то стальной, негнущейся силой. Он говорил медленно, вдалбливая каждое слово. — Она ведь сказала, чтобы ты жил дальше и ждал ее.

— Хлоя... — Вайш простонал ее имя, как умирающий, и вцепился руками в свои волосы, будто пытался вырвать их с корнем. — Я не могу без нее... У меня все сжимается... Мне плохо... Мне с каждым днем плохо и больно... Я не выживу... Я... Я... Сгину в темноту...

Он сделал резкий, прерывистый вдох, и его плечи затряслись.

— Я пью эту ебучую кровь лишь потому, что она сказала мне жить... — это прозвучало как самое страшное признание, полное ненависти к себе и к этому навязанному долгу. — Каждый глоток... Это напоминание... Что ее нет, а я все еще здесь. Один.

Агония бессмертного существа, прикованного к вечности без единственного смысла своего существования.

Я вытерла тихую слезу, которая скатилась по щеке, но след от нее горел, как ожог.

— Вайш, — прошептал Итен, и в его голосе впервые зазвучала не просто поддержка, а глубокая, братская боль. — Надо просто подождать... Мы будем рядом всегда, ты ведь знаешь. Просто живи ради её возвращения.

— Итен, да блять... — Вайш дико засмеялся, и этот звук был страшнее любого стона. — Я живу на этой ебучей земле двести тридцать один год... Сколько мне ее ждать?! Ещё столько же?

Двести тридцать один год... У меня перехватило дыхание. А Алану тогда сколько? Сколько им вообще всем?

— Дайте мне этот пакет, — прорычал Вайш, его голос снова стал грубым, полным отчаяния.

Итен, не говоря ни слова, протянул ему один из тех самых красных пакетов и помог его вскрыть. Вайш запрокинул голову и выдавил густую, темную жидкость себе в рот одним долгим, жадным движением. Часть ее пролилась, стекая алыми ручьями по его подбородку и шее, добавляя новые пятна к уже засохшим на его футболке.

— Вайш, не забывай, что тут есть человек, — тихо, но твердо сказал Алан.

— Да ебал я её в рот! — проревел Вайш, отбрасывая пустой пакет. Его алые глаза, полные ненависти и боли, метнулись в сторону лестницы, будто он чувствовал мое присутствие.

— Вайш! — голос Алана прозвучал как хлыст.

— Скажи ей как есть уже, Алан! — Вайш перевел на него свой взгляд, полный язвительного вызова. — Скажи, что ты ебучий вампир! Что ты блять каждую ночь сидишь у неё на кровати, смотришь, как она спит! Как ты хочешь её крови! Как ты лежал у неё под кроватью!

Каждое слово било по мне, как молоток, вбивая гвозди в гроб моих последних сомнений.

Я смотрела на Алана, на его напряженную спину, и все кусочки пазла с оглушительным грохотом сложились в единую, чудовищную картину.

Это всё был Алан.

Я сделала шаг, потом еще один, спускаясь по лестнице. Скрип ступеньки под ногой прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине.

Все взгляды устремились на меня.

— Ну вот, — сдавленно выдохнул Итен, отводя глаза.

— Иза... — начал Алан, его голос был напряженным, в нем читалась попытка что-то объяснить, что-то остановить.

Но я не смотрела на него. Я смотрела на Вайша. На алые подтеки, стекавшие по его лицу и шее. На его глаза, полные такой боли, что на них невозможно было смотреть. На дрожь в его руках.

— Она ведь уже сама все поняла, — хрипло проговорил Вайш, и его взгляд, острый и ясный, несмотря на боль, уставился на Алана. — Просто молчала и верила, что ты человек, Алан. — Он горько усмехнулся, и этот звук был похож на треск ломающегося дерева. — Хорошо ты обработал её, даже лучше, чем я Хлою... Блять!

Его крик, полный ярости и отчаяния, эхом отозвался в гостиной. В этот момент на лестнице появились Лео и Одри.

Лео стоял сзади, его глаза горели алым огнем, а лицо было каменной маской. Одри, сонная и помятая, сначала ничего не понимала, но, увидев меня, застывшую в нескольких шагах от окровавленного Вайша, она резко остановилась. Ее взгляд метнулся от меня к Вайшу, к Алану.

Она все знала.

Я стояла посреди этой гостиной, среди существ, чей возраст исчислялся веками, чья природа была порождением ночи, и чувствовала, как последние опоры моего старого мира рушатся под ногами, увлекая меня в темную, холодную бездну.

— Луиза... — Одри сделала шаг ко мне, ее рука протянулась в мою сторону, но в ее глазах я видела не просто подругу, а соучастницу.

Соучастницу этой гигантской, ужасающей лжи.

— Нет, — я резко помотала головой, отступая назад, пока спиной не уперлась в косяк двери.

Это был инстинктивный жест — отгородиться, отдалиться от них всех.

В этот момент с верхнего этажа спустился Кайл. Он лениво прошелся взглядом по комнате, по моему лицу, по Вайшу, залитому кровью, и беззаботно уселся на диван, прямо рядом с ним.

— Ого, у вас собрание, — он чуть улыбнулся, и эта его обыденность в адской обстановке казалась самой жуткой частью всего происходящего.

— Иза, зачем ты вышла... — прошептал Алан, и в его голосе впервые зазвучала не попытка контролировать ситуацию, а что-то похожее на растерянность.

Он повернулся ко мне, и его синие глаза, такие знакомые и такие лживые, искали моего взгляда.

Гнев, который копился неделями, прорвался наружу. Горячий, ядовитый, освобождающий.

— Не надо тут на меня перекладывать вину! — мой голос сорвался на крик, резкий и дребезжащий. Я ткнула пальцем в его сторону. — Ты! Ты, блять, был постоянно у меня! Касался меня, пока я спала! Лежал под кроватью! Я с ума сходила от страха! Мать меня считала психопаткой! Я тебе говорила об этом, умоляла тебя, а ты... — голос сломался от обиды и ярости, — Ты же говорил, что это лишь стресс! Смотрел мне в глаза и врал! Врал, что это мне кажется!

— По-другому никак... — его голос прозвучал приглушенно, словно оправдание застревало в горле.

— Что никак?! — выкрикнула я, и мое слово, как хлыст, рассекло воздух.

— Ты бы не выдержала...

— Не выдержала слов о том, что вы гребанные вампиры?! — захохотала я, и смех вышел горьким, истеричным.

Это было так абсурдно, так нелепо, и в то же время так ужасно правдиво.

— Верно. У тебя бы психика не выдержала, — спокойно, почти клинически констатировал Итен, все так же сидя рядом с Вайшем.

Это хладнокровие, эта уверенность в том, что они знают меня и мои пределы лучше, чем я сама, добили меня окончательно.

— Да откуда вам, твою мать, знать! — взревела я, обращаясь ко всем сразу. Слезы гнева и унижения наконец вырвались наружу, горячими потоками потекли по щекам. — Вы решили за меня? Решили, что я слабая? Что не справлюсь с правдой? А то, что я пережила, не зная ничего... Эта паранойя, этот страх сойти с ума... Это, по-вашему, легче?! Вы издевались надо мной! Все это время вы просто наблюдали, как я гнию изнутри от незнания!

Я развернулась и, не видя ничего перед собой, взбежала на второй этаж. Руки тряслись, когда я натянула первое попавшееся платье и схватила телефон.

Шаги зазвучали сзади, но я уже мчалась вниз, к выходу.

— Иза, — его голос прозвучал прямо за спиной, но в нем уже не было власти, только отчаянная попытка остановить.

— Нет! Все! — я крикнула, не оборачиваясь. — Вот сейчас у меня психика не выдерживает! Я блять до последнего ждала, когда ты признаешься! Ждала! А ты оказывается хотел до сих пор меня дуть!

Я наконец повернулась к нему лицом к лицу, и вся боль вылилась в яростный вопрос:

— Для чего, мать твою?! Крови моей хочешь?!

— Нет... — он попытался отрицать, но это прозвучало слабо.

— Тогда что?! Что?! — голос сорвался на визг.

Алан смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря, но губы оставались сжатыми.

— Сказать нечего, да? — прошептала я, и в тишине это прозвучало громче любого крика. — Признайтесь, что вам, сука, нравится играть с людьскими жизнями! Мучить! И плевать на их чувства! Плевать на все, верно?

— Луиза, — выдохнула Одри, и в ее голосе слышались слезы.

Я перевела на нее взгляд, полный ненависти и предательства.

— А ты... Ты все знала. Все совершенно знала. — Я сглотнула ком в горле. — У меня вопрос: Хлоя тоже знала, что Вайш вампир, да? Её он тоже мучил? Классно.

Потом мой взгляд упал на Вайша, и новая, ужасающая догадка пронзила сознание.

— А может, это ты убил её, Вайш, а? — я почти прошипела эти слова. — Может, тебя голод замучил, и ты просто загрыз Хлою?! А то какая-то нелепая информация о том, что у неё остановка сердца!

Я обвела всех взглядом, и последнее обвинение вырвалось наружу, громовое и беспощадное:

— Вы, сука, убийцы! Я молчу о том, что вы убили Эйдена!

— Что ты сейчас сказал про Хлою? — прошептал Вайш, и его голос прозвучал неестественно тихо.

Он начал подниматься, и по его телу пробежала дрожь. Его глаза, до этого полкие пустой болью, вспыхнули алым огнем, таким ярким и яростным.

— Лео! — взвизгнула Одри, инстинктивно отступая назад.

Вайш метнулся ко мне с такой скоростью, что его движение было почти невидимым. Но Лео и Кайл среагировали мгновенно. Они сбили его с ног, отбросив в сторону с грубой силой. Он врезался в стену, но тут же оттолкнулся от нее, его взгляд был прикован ко мне, полный чистой, необузданной ярости.

— Что ты сказала про Хлою?!

— Ты убийца! ТЫ убил Хлою! — выкрикнула я ему в лицо, не в силах остановиться.

— Иза, молчи... — голос Алана прозвучал сзади, предупреждающе, почти умоляюще.

— А что, это не так?! Это ложь?! — я перевела взгляд на Одри, ища хоть какого-то подтверждения.

— Ложь, — прошептала она, и в ее глазах стояли слезы, но я уже не могла верить ни одному ее слову.

— Все равно, сука, вы все убийцы! — я бросила этот приговор в лицо всем им, развернулась и выбежала из их дома, из этого логова лжи и ужаса.

Ночь поглотила меня, но последние слова, долетевшие из приоткрытой двери, впились в спину ледяными когтями:

— Алан, я убью её.

Я выскочила за ворота, и холодный ночной воздух обжег легкие. Я почти бежала, не разбирая дороги, когда передо мной из самой тени возникла фигура.

Алан.

Я завизжала от неожиданности, отпрянув назад. Его глаза сейчас они снова были алыми, и в их глубине бушевала буря.

— Отвали! — мой голос сорвался на истеричный крик. — Отстань от меня!

Я попыталась обойти его, но он преградил путь, его тело стало непреодолимой преградой.

— Иза, послушай меня! — его голос был низким, напряженным, в нем слышалась отчаянная попытка достучаться.

— Нет! Все! — я затрясла головой, отступая еще дальше. Слезы снова подступили к глазам, но сейчас это были слезы ярости и полного, абсолютного опустошения. — Отвали! Мы расстаемся. Мне плевать. Слышишь? Мне абсолютно плевать!

Я выкрикивала эти слова, пытаясь ими защититься, отгородиться от него, от всей этой кошмарной реальности, что обрушилась на меня. Но он стоял неподвижно, его алое сияние в темноте казалось единственным источником света в этом внезапно ставшем чужим мире.

Я оттолкнула его изо всех сил, но это было как толкать скалу. Сделав рывок, я побежала в сторону, в глухую темноту между фонарями.

В следующее мгновение он был уже передо мной, возникнув из ниоткуда, его силуэт перекрывал путь.

Я резко рванула в другую сторону, едва не поскользнувшись на мокром асфальте. Адреналин заставлял сердце выпрыгивать из груди, ноги горели.

Я слышала его шаги — не бег, а быструю, неумолимую поступь — прямо за спиной.

Он не пытался схватить меня, лишь преследовал, легко догоняя, всегда оказываясь в шаге позади или впереди, направляя мой бег, как хищник, загоняющий добычу.

Это была погоня с существом, для которого скорость — естественное состояние. Каждый мой отчаянный рывок, каждый поворот — все это было лишь иллюзией выбора.

Он был тенью, ветром, самой ночью, и я, с моим человеческим страхом и хрупкостью, была лишь мышью в его лабиринте.

Я бежала, задыхаясь, а он бежал за мной, и в этой жуткой, неравной игре не было ни капли надежды на побег.

— Отвали! — завизжала я, снова пытаясь рвануть в сторону, но он снова оказался передо мной, заставляя меня споткнуться и едва удержать равновесие.

— Сначала поговорим! — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий и властный, перекрывая шум крови в висках.

— Нет! — я побежала дальше, петляя между деревьями, но он был везде — тень, преследующая меня в такт каждому удару сердца. — Я не хочу слушать твое гребанное оправдание! Ты врал мне и хотел дальше врать!

Слова вылетали с каждым прерывистым выдохом.

Я бежала не просто от него — я бежала от всей этой чудовищной правды, от его алых глаз, от воспоминаний о его прикосновениях, которые теперь казались осквернением.

Каждый его шаг, такой легкий и неумолимый, был напоминанием: Ты не убежишь. Ты никогда не убежишь.

— Давай я хотя бы провожу тебя, — его голос прозвучал сзади, уже без преследующей близости, но все так же неотступно.

— Не-е-ет! — выкрикнула я, не оборачиваясь, прибавляя скорость.

Через несколько минут я, задыхаясь и почти падая от усталости, добежала до своего дома.

Я знала, что он бежал за мной все это время, невидимой тенью, провожая.

Я влетела в дом, захлопнула дверь и, не переводя дух, взбежала в свою комнату. Щелкнул замок. Я проверила окно — наглухо закрыто. Проверила дверь — заперта. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди.

Я обернулась, чтобы прислониться к двери, и застыла.

Алан стоял в углу комнаты, в тени. Он не двигался, просто смотрел на меня своими алыми глазами.

— Иза... — его голос был тихим, почти беззвучным.

Вся ярость, весь страх — все разом рухнуло, сменяясь леденящим ужасом и горьким осознанием полной беспомощности.

По щекам потекли горячие слезы, и я бессильно зарыдала, сползая по двери на пол.

— Отвали... — это прозвучало как детский лепет, полный отчаяния.

— Bomboane... — он прошептал это слово, и оно обожгло сильнее любого упрека.

— Нет! Не называй меня больше никак! — я крикнула, сжимая кулаки, но мой голос дрожал.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была необъяснимая мука.

— Убирайся... — прошептала я, прижимаясь лбом к холодной двери.

Он сделал шаг вперед, и тень отступила от него.

— Скажи мне «стоп»... — его голос прозвучал с непривычной серьезностью. — И я, может быть, остановлюсь.

Я подняла на него заплаканные глаза.

В этом «может быть» была вся его суть — непредсказуемая, опасная, не подчиняющаяся полностью даже своим собственным правилам.

— Стоп... — выдохнула я, и это слово повисло в воздухе, хрупкое и беззащитное.

Он подошел ко мне, и я почувствовала, как воздух сдвигается от его движения. Он не стал тянуть меня наверх, а просто присел на корточки передо мной, оказавшись на уровне моего лица.

Я зажмурилась, не в силах вынести его взгляд — этот взгляд, который я когда-то считала самым прекрасным, что видела.

— Тебе ведь нравились раньше вампиры... — его голос прозвучал тихо, почти с надрывом. — Ты сама рассказывала... Читала книги, смотрела фильмы... Неужели я... Тебе не нравлюсь?

В последних словах прозвучала самая настоящая, неуверенная дрожь.

— Нет! — вырвалось у меня, и это было не криком, а сдавленным, горьким стоном. Я открыла глаза, и слезы снова потекли по щекам. — Это не в тебе дело! Это не в том, кто ты! Это в том, что ты делал! Ты лгал мне, Алан! Ты смотрел мне в глаза и лгал! Ты заставлял меня сомневаться в собственном рассудке! Ты впутал меня в этот ужас, не дав выбора! Романтичные вампиры из книг не лгут тем, кого, якобы, любят! Они не прячутся под кроватями и не доводят людей до истерик!

— Я виноват... — он прошептал, и в этих словах не было оправданий, только тяжелое, безрадостное признание.

— Убирайся, — повторила я, но уже без прежней силы, чувствуя, как иссякают последние запасы ярости.

Он не ушел.

Вместо этого он спросил тихо, почти неуверенно:

— Хорошо... Чем от меня пахнет?

Я машинально вдохнула, ожидая ударить в нос знакомому густому, холодному аромату лаванды, но  ничего. Воздух был пустым. Чистым. От него не пахло ничем — ни лавандой, ни порошком, ни кожей.

Абсолютно ничем.

— Ничем, — ответила я.

Как будто мои слова стали физическим ударом. Он не просто застыл — он содрогнулся, будто от внезапного холода. Его алые глаза, до этого полные боли, стали пустыми, выгоревшими. Казалось, я не сказала ему, что от него не пахнет, а вырвала у него что-то жизненно важное, лишила его последней опоры.

— Ты... Ты врешь, — его голос сорвался, стал хриплым и надтреснутым. В нем звучало неверие, почти паника.

— Я не вру, — тихо, но твердо повторила я. — От тебя больше ничем не пахнет.

Он отшатнулся от меня, поднялся с корточек, и его фигура в полумраке комнаты вдруг показалась не вселяющей ужас, а бесконечно одинокой.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая рана, такая уязвимость, что стало ясно — для него, древнего существа, чья сущность, видимо, и проявлялась в этом аромате, мои слова прозвучали как приговор.

Я перестала его чувствовать и для него это означало, что связь между нами разорвана окончательно.

Он не сказал больше ни слова. Он выпрямился во весь рост, его взгляд скользнул по моему лицу — пустой, отстраненный, будто он уже видел меня сквозь толщу стекла. С одним резким, почти беззвучным движением он распахнул окно. Ночной ветер ворвался в комнату, закрутил занавески.

И исчез.

Не шаг, не подготовка — просто исчезновение. Один миг он был здесь, огромный и заполняющий собой пространство, а в следующий — в проеме окна колыхался лишь темный воздух.

Я осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к двери. Стекло окна медленно раскачивалось, поскрипывая на петлях. В комнате не осталось ни его запаха, ни его присутствия. Только леденящий сквозняк и гулкая, оглушительная тишина, в которой отдавалось эхо его последнего взгляда — взгляда существа, которое только что окончательно и бесповоротно потеряло свою «конфетку».