Ультрамариновый свет Вегаса

Дверь в его комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая остатки шумного праздника. Воздух здесь был знакомым — густой, прохладный, пропитанный лавандой и тишиной.

— Ох, как я устала, — выдохнула я, и голос прозвучал приглушенно в этой новой, интимной тишине.

Я опустилась на край его кровати, матрас мягко подался подо мной. Мышцы ног приятно ныли от долгой ходьбы и беготни.

— Набегалась, — потянулась я, чувствуя, как напряженные связки наконец-то отпускают.

Алан не ответил. Он стоял напротив, прислонившись к косяку двери, и смотрел. Его взгляд был тяжелым и пристальным, будто он не просто видел меня, а сканировал, считывал каждую деталь — растрепанные волосы, размазанную помаду, алые линзы в глазах, его же кардиан, в котором я утопала.

— Надо линзы снять, — сказала я, проводя пальцем под глазом, где резиновая пленка начинала напоминать о себе легким жжением.

— Та зачем, — его голос прозвучал низко, почти лениво. Он оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов ко мне. — Давай еще посидим так. Поговорим в этой атмосфере.

Он сел рядом, и кровать прогнулась под его весом. Его рука легла на спинку кровати позади меня, не касаясь плеч, но его присутствие стало еще плотнее, еще ощутимее.

Он смотрел на меня своими не-линзами, алыми и горящими в полумраке комнаты, и в этом взгляде была странная смесь — одержимость и нежность, желание и какое-то почти болезненное любопытство.

Он смотрел на созданную им же версию меня — вампиршу в его логове — и, казалось, не хотел отпускать этот образ.

Воздух застыл, густой и сладкий, как мед. Шум Хэллоуина за окном был теперь лишь далеким, приглушенным гулом, а здесь, в этой комнате, царил свой, отдельный ритуал.

И я понимала, что снимать линзы — значит разорвать это заколдованное пространство, вернуться к обыденности.

А он этого не хотел и, признаться себе, я — тоже.

Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был другим — не торопливым и властным, как у машины, а медленным, глубоким, словно он хотел прочувствовать каждый миллиметр.

Я ответила ему, позволив языку скользнуть ему навстречу, и вкус лаванды смешался со сладким привкусом газировки, которую мы пили ранее.

Затем, не разрывая поцелуя, он двинулся. Это не было грубым толчком — скорее, плавным, неоспоримым смещением реальности. Его руки скользнули под меня, и он перетащил меня вглубь кровати так легко, будто я весила не больше подушки. В один миг я оказалась на спине, а он расположился между моих расставленных ног, его вес придавил меня к матрасу не грузом, а желанной тяжестью.

Одна его рука уперлась в изголовье прямо над моей головой, сжимая дерево. Другая легла на мой корсет, но не ладонью, а всей кистью. Его пальцы впились в жесткую ткань, ощупывая шнуровку и косточки, и я почувствовала это давление сквозь все слои одежды — властное, изучающее, будто он проверял прочность этой конструкции и моей собственной собранности внутри нее.

Он смотрел на меня сверху вниз, его алые глаза в полумраке казались двумя раскаленными углями, и в них не было ничего человеческого — лишь чистая, хищная концентрация.

Воздух выходил из его груди низким, едва слышным рычанием, и я чувствовала его вибрацию всем телом.

— Секс вампиров... М-м-м... — его голос прозвучал приглушенно, губы скользнули по моим, влажные и прохладные.

Он не просто целовал — он оттянул мою нижнюю губу, слегка зажав ее между зубами, и этот легкий, почти болезненный укус заставил все тело сжаться в сладком спазме.

— Какая же ты прекрасная...

Последние слова прозвучали как шепот, смешанный с его дыханием. Его язык провел по прикушенной губе, будто пробуя ее на вкус, ощущая пульсацию крови прямо под тонкой кожей.

В его алых глазах плясали отблески тусклого света, и в них читалась не просто страсть, а нечто более глубокое, почти ритуальное — будто этот момент был частью какой-то древней, запретной церемонии.

Его рука на корсете сжалась сильнее, впиваясь в ткань, а та, что была над головой, сдвинулась, и его пальцы впутались в мои волосы, прижимая затылок к матрасу, лишая малейшей возможности отстраниться.

Он смотрел на меня так, словно видел не просто девушку в костюме, а что-то большее — свою добычу, свою одержимость, свое сокровище, и в этом взгляде смешались голод, восхищение и та темная, необъяснимая нежность.

Алан стал снимать с меня карсет. Его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас казались неуклюжими, будто он впервые сталкивался со шнуровкой.

Он не рвал и не тянул, а методично, с почти болезненной медлительностью, распутывал узлы, и каждый ослабленный виток словно высвобождал наружу сдавленный стон.

Затем его руки скользнули под ткань платья, и он стянул его с меня одним резким движением, будто срывал ненужную оболочку.

Его губы не умолкали ни на секунду. Они обжигали мое плечо влажным, требовательным поцелуем, затем опустились ниже, к груди, и его язык обвил сосок, заставив меня выгнуться с резким, обрывистым выдохом.

В тот же миг его пальцы, холодные и уверенные, скользнули вниз, под края трусов, и сдернули их с меня.

Я снова выгнулась, когда он провел кончиками пальцев по тому же соску, уже влажному от его рта, — двойное ощущение, жара и холода, сводило с ума.

Алан отстранился лишь на мгновение, чтобы сбросить с себя брюки и трусы. Он делал это, не отрывая взгляда от моих глаз, и его кожа в лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, казалась не живой плотью, а гладким, холодным фарфором, под которым бушевала скрытая сила.

— Прекрасна, — снова прошептал он, и это слово, вырвавшееся сдавленным шепотом, обожгло мою ключицу губами.

— Алан...

Он вошел в меня не как в воду, а как в плотную, сопротивляющуюся плоть. Единственным, глубоким, заполняющим движением, от которого у меня потемнело в глазах.

Он замер на секунду, и по его телу прошел содрог, будто он и правда ощущал что-то впервые. Глухой, животный стон вырвался из его груди, и тогда он начал двигаться.

Не ритмично, а с какой-то яростной, почти грубой неумелостью, будто не мог контролировать ни себя, ни это новое, ослепляющее ощущение.

— Чувствуешь? — его голос сорвался на хрип, губы прижались к моему уху. — Чувствуешь, как всё... Сжимается? Ты... Ты сейчас разорвешь меня на части, Иза.

Все сжималось.

— Не закрывай глаза... — его голос был низким, густым, словно вязкий мёд. — Только не закрывай глаза...

Я попыталась зажмуриться от накатившей волны, но его рука грубо уперлась в мою щеку, не давая мне уйти в себя.

— Смотри на меня, — прошипел он, и в его алых зрачках плясали отблески света, словно раскалённые угли.

Его взгляд был прикован к тому месту, где наши тела соединялись.

Он смотрел с таким жадным, ненасытным вниманием, словно видел не просто плоть, а что-то большее — саму суть, саму магию этого момента.

— Ты... Ты не представляешь, какая ты...

Он не договорил, словно не находя слов. Его бедра двигались с новой, почти отчаянной силой, но его взгляд не отрывался от меня.

Он поглощал всё — каждый мой вздох, каждую гримасу, каждый стон, рвущийся из горла.

В этом взгляде была не просто страсть — была жажда, голод, потребность впитать в себя каждую крупицу этого мгновения, запечатлеть его в памяти навсегда.

Внезапным, стремительным движением он перевернул меня на живот. Холодная простыня обожгла разгоряченную кожу. Вес его тела придавил меня, лишая воздуха и даря новое, животное чувство безопасности-в-ловушке.

— Руки на изголовье поставь, — его шёпот обжёг ухо, губы коснулись мочки. Его пальцы, сильные и властные, обхватили мои запястья и мягко, но неумолимо перенесли их вверх, к резной деревянной спинке кровати.

Я впилась пальцами в дерево, чувствуя его шероховатость. Он вошел сзади — одним глубоким, вышибающим душу движением, от которого у меня вырвался сдавленный, хриплый крик. И тут же начал двигаться, не давая опомниться. Его ритм был не просто быстрым — он был яростным, неистовым, будто он пытался стереть все границы между нами.

Стоны лились из нас непрерывным, прерывистым потоком, смешиваясь в душном воздухе комнаты.

Его грудь прижималась к моей спине, а губы нашли шею. Он припал к коже с жадностью, посасывая её, оставляя влажный, горящий след. Чувствовалась работа его языка, легкое давление зубов — не укус, но его явственная, пугающая возможность.

В этом было что-то первобытное, акт владения и отметки, и от этого по спине бежали ледяные мурашки, смешиваясь с адским жаром, поднимающимся изнутри.

Он погружался в меня всё глубже, а его губы на моей шеи словно пили саму жизнь, и в этом сладком, невыносимом противоречии я теряла последние остатки себя.

Я посмотрела на него через плечо, и дыхание застряло в горле. Он облизывал губы, смахивая капельку пота, его грудь тяжело вздымалась. Но не это поразило меня.

Его лицо... Оно было искажено не наслаждением, а настоящей агонией. Будто ему было физически больно, невыносимо. Он изгибал брови, на переносице залегли глубокие морщины, а в алых глазах стояла такая бездонная мука, что стало страшно.

Казалось, он не получает удовольствие, а проживает казнь, не в силах остановиться.

С резким, сдавленным криком, больше похожим на стон раненого зверя. Его тело не просто напряглось — его будто выкрутило изнутри. Мощная судорога выгнула его спину, а потом прокатилась по всему телу мелкой, неконтролируемой дрожью. Он впился пальцами в мои бедра, и я почувствовала, как его ногти впиваются в кожу.

Это был обвал, болезненный разряд, после которого он тяжело рухнул на меня, его лоб прижался к моей спине, а дыхание было горячим, прерывистым и влажным.

И это зрелище — его абсолютная потеря контроля, эта дрожь, в которой было больше агонии, чем наслаждения, эта обнаженная, ничем не прикрытая уязвимость — стало тем, что добило и меня. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вырывая из горла не стон, а тихий, сдавленный вопль. Спазмы схватили меня изнутри, такие резкие и глубокие, что помутнело в глазах.

Мы лежали, оба дрожа, оба разбитые, и в густом лавандовом воздухе висели только звуки нашего тяжелого, сбитого дыхания.

Я сидела на краю кровати, укутанная в его просторную футболку. Ткань пахла им, и этот запах теперь был смешан с потом и тяжелым дыханием после близости. В комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами.

Потом я поднялась и подошла к зеркалу. Пальцы сами потянулись к глазам. Я аккуратно сняла сначала одну, потом другую линзу. Алое пятно исчезло, и в отражении снова смотрела я — с моими собственными, уставшими, но привычными глазами.

Алан наблюдал за мной, лежа на кровати. Он моргнул, и на его лице промелькнула тень какого-то странного напряжения.

— Надо тоже снять, — пробормотал он почти невнятно и поднялся.

Он подошел к зеркалу рядом со мной. Я видела его отражение — бледное, серьезное лицо с заострившимися скулами. Он наклонился ближе к стеклу, и его пальцы, длинные и ловкие, потянулись к глазу.

Я замерла, наблюдая. Он сделал то же самое, что и я — знакомое движение, чтобы снять контактную линзу.

И тогда алое сияние в его радужке дрогнуло, сместилось и исчезло.

Стекляшно-голубыми. Холодными, ясными, с темным ободком. Совершенно обычными.

Стоп...

Это... Это были линзы?

Воздух застрял в легких. В голове пронесся вихрь воспоминаний. Алые глаза Вайша на кладбище, полкие невыносимой, живой боли. Его знание о моем цикле. Пакеты с кровью. Необъяснимая скорость и сила.

И теперь... Просто голубые глаза.

Линзы.

Но... Нет. Это не могло быть правдой. Это было слишком просто, слишком удобно. Это было похоже на идеальную маскировку, на попытку в последний момент убедить меня, что все странности — лишь розыгрыш, бутафория.

Я смотрела на его голубые глаза в зеркале, и они казались мне чужими. Более чужими, чем те, алые. Потому что сейчас он лгал. Я знала это каждой клеткой своего тела. Он снял не линзы. Он просто спрятал правду обратно.

— Ну тебе прям идут красные глаза, Иза, — он улыбнулся, но улыбка не добралась до его взгляда.

Его голубые глаза, теперь такие знакомые и в то же время чужие, изучали мое отражение с холодной отстраненностью.

— Я уже не «конфетка»? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Он медленно повернулся ко мне, отрываясь от зеркала.

— Ты перевела моё прозвище? — в его голосе прозвучал неподдельный интерес, смешанный с легкой насмешкой.

— Да, — ответила я, не отводя взгляда. — Bomboane. Конфетка.

Он коротко усмехнулся, и на мгновение в его синих глазах мелькнула тень того, другого, алого взгляда — властного и одержимого.

— Конфетка, конфетка... — он произнес это медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Просто и Иза мне нравится. Оно настоящее.

Он сделал шаг ко мне, и его палец коснулся моей щеки. Прикосновение было легким, но за ним стояла вся тяжесть невысказанной правды.

— Иза, — повторил он, и в этом звучало что-то окончательное, будто он выбирал между милой игрой и чем-то более серьезным. — Оно подходит тебе куда больше.

— Мне нравится, когда ты говоришь Bomboane, — сказала я, и слова вышли тихими, почти стеснительными. — Когда оно звучит на твоем языке... Румынском... Это очень красиво. Мелодично. Как будто это не просто слово, а что-то большее.

Он слушал, не двигаясь, его взгляд был прикован к моим губам, будто он вслушивался в отзвуки только что прозвучавшего слова.

— Значит буду называть тебя так и так, — его губы тронула легкая, едва заметная улыбка. — Bomboane — для этих моментов. Для шепота в темноте. А Иза... — он сделал паузу, и его палец провел по моей нижней губе, — Для всего остального. Чтобы не забывала, кто ты, когда на тебя смотрят обычные люди.

Обычные люди...

— Обычные люди? — переспросила я, заглядывая ему в глаза, пытаясь поймать тень того, что он скрывает.

Он отвел взгляд, его палец все так же медленно скользил по моей руке.

— Я имею в виду... Других. — он сделал паузу, подбирая слова. — Тех, кто не я. Для них ты — Луиза. Просто Луиза. А для меня... — его голос снова стал тише, почти интимным, — Для меня ты можешь быть разной. И Bomboane — это часть тебя, которую видят только мои глаза.

Он обнял меня, и его объятие было не просто жестом — оно было как панцирь, как крепость, в которую можно спрятаться от всего мира. Его руки сомкнулись на моей спине так крепко, что на мгновение перехватило дыхание, но в этом не было дискомфорта, только всепоглощающее чувство защищенности.

— М-м-м... — он издал низкий, глубокий звук, похожий на урчание большого кота, и прижался щекой к моему виску. — Ты такая мягкая... — его шепот был горячим у самого уха. — Мне прям нравится. Прям вот до мурашек.

Я чувствовала, как его легкое, прохладное дыхание шевелит мои волосы. Улыбка сама расползлась по моему лицу, и я обняла его в ответ, вжавшись в его грудь, впитывая его запах — лаванду, холодный ветер.

— Вайш! — крикнул Итен, и его голос, обычно насмешливый, сейчас был резким и напряженным.

Алан замер на секунду, его объятие ослабло. Он посмотрел на дверь, потом на меня.

— Сиди тут, — сказал он коротко, и в его глазах мелькнуло что-то твердое, почти чуждое. Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Я послушалась... Но лишь до тех пор, пока его шаги не затихли внизу. Любопытство и тревога оказались сильнее.

Я быстро выскользнула следом, на цыпочках спустилась по лестнице и пригнулась за перилами, замирая на ступеньках.

Гостиная была освещена лишь одним торшером, отбрасывающим длинные, пляшущие тени. И картина, открывшаяся мне, заставила кровь стынуть в жилах.

Вайш сидел на диване, сгорбившись, его плечи судорожно вздрагивали. Он закрывал лицо руками, а потом резко откидывал голову назад, обнажая искаженное гримасой мучения лицо. Но самое ужасное был не его вид, а его одежда. Светлая футболка и джинсы были испещрены алыми пятнами и размазанными подтеками. Темными, почти черными в полумраке.

Кровь. Явно кровь.

Ей было пропитано все, даже его руки, которые он снова впивал в свои темные волосы.

Итен сидел рядом с ним на корточках, его поза была напряженной, а лицо — серьезным, без тени привычного зубоскальства.

Алан стоял перед ними, его спина была прямой, а руки висели вдоль тела, сжатые в кулаки.

— Хлоя... — вырвалось у Вайша хриплым, надорванным шепотом, больше похожим на стон. Он будто не видел никого вокруг. — Хлоя... Хлоя...

Он повторял это имя, как заклинание, как проклятие, как единственное слово, оставшееся в его разбитом сознании.

Алан сделал медленный шаг вперед. Его тень накрыла Вайша.

— Вайш, — выдохнул он. В этом одном слове не было ни гнева, ни упрека.