4. Иза.
Алан прислонился к кухонному острову и смотрел на меня, пока я стояла и ела пиццу.
Под этим внимательным, ничего не выражающим, но таким пристальным взглядом я почувствовала, как по шее и щекам разливается жар.
Я смущенно отвернулась, уставившись в холодильник.
Он тихо посмеялся — низкий, грудной звук.
— Смущаешься от того, что ешь?
— Нет, — пробормотала я, все еще глядя на дверцу холодильника. — Ты просто так... Смотришь на меня.
— М-м-м... — он протянул этот звук, задумчивый. — А как же, по-твоему, надо смотреть?
Я почувствовала, как воздух вокруг сгустился.
Не оборачиваясь, я поняла, что он отошел от стойки и теперь стоит ближе. Его лавандовый шлейф стал отчетливее, смешавшись с запахом расплавленного сыра.
Он не прикасался ко мне, но его присутствие ощущалось кожей — теплое, массивное, не позволяющее игнорировать себя.
Я прикрыла рот рукой, чувствуя, как крошки пиццы прилипли к губам, и наконец повернулась к нему.
Он стоял так близко, что мне пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.
— Ты стоишь слишком близко... — прошептала я, и мой голос прозвучал слабее, чем я хотела. — Нарушаешь границы...
Уголки его губ дрогнули, но улыбка так и не оформилась.
— Их уже давно нет, — тихо сказал он и чуть наклонился ко мне, сокращая и без того крохотное расстояние.
Его дыхание коснулось моего лба.
— В смысле... — я попыталась отыскать в его глазах насмешку, подвох, но увидела лишь спокойную, неумолимую уверенность.
Он выдохнул, и его взгляд скользнул по моим губам, потом снова поднялся навстречу моему.
— Забей, — прошептал он, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта.
Как будто все, что было между нами — все эти взгляды, этот запах лаванды, это молчаливое понимание — уже стерло все возможные границы, и сопротивляться этому было бессмысленно.
Я не могла оторвать взгляд от его глаз.
Они были такими спокойными, такими глубокими, словно в них можно было утонуть и забыть обо всем на свете.
А этот запах... Этот лавандовый аромат, исходящий от него, становился все гуще, все навязчивее.
Он заполнял собой все пространство между нами, окутывал меня, как невидимое покрывало.
Сперва мое сердце, казалось, замерло, затаилось, ударив один раз тяжело и глухо, будто предупреждая об опасности. А затем оно сорвалось с места, застучав быстро-быстро, отчаянно, как птица, бьющаяся о стекло.
Дыхание мое участилось, стало чуть слышным в тишине кухни, и я почувствовала, как легкое головокружение подкатывает к вискам.
Он все еще не двигался, просто смотрел, дав мне утонуть в этом моменте, в этом запахе, в этом немом вопросе, который висел в воздухе.
Я судорожно отставила тарелку с пиццей, схватила стакан и сделала большой глоток ледяной воды, пытаясь остудить внезапный жар внутри.
Взгляд сам собой уперся в узор на столешнице, лишь бы не видеть его.
И тогда его пальцы, теплые и шершавые, коснулись моей щеки. Он мягко, но не позволяя сопротивляться, повернул мое лицо обратно к себе.
— Зачем отводишь? — прошептал он, и его голос прозвучал так близко, так низко, что по моей спине пробежали мурашки.
Внутри у меня все перевернулось.
Четкое, ясное, почти пугающее осознание пронзило мозг: Я блять возбуждаюсь походу... От его прикосновения, от его голоса, от этого давящего, пьянящего запаха лаванды.
— Никуда... Просто... — я попыталась выдать хоть что-то связное, сжимая прохладный стакан в дрожащих пальцах. — Просто пью воду.
Алан сократил и без того ничтожное расстояние между нами, закрыв меня собой от всего остального мира.
Его тень накрыла меня, а свободной рукой он мягко, но неумолимо приподнял мое лицо вверх, заставляя встретиться с его взглядом.
Да, черт возьми, я точно возбуждаюсь...
Каждый нерв будто оголился, и все мое существо кричало о его близости.
Он наклонился, и его губы коснулись моих.
Властное, неторопливое, полное осознания той силы, которую он имел надо мной в этот момент.
Его губы были теплыми, чуть шершавыми, и они двигались уверенно, выжидая, не требуя немедленного ответа, но и не оставляя сомнений в своих намерениях.
Запах лаванды теперь был повсюду, он был внутри меня, смешиваясь с вкусом его поцелуя, с головокружительным ощущением падения.
Я отпустила стакан, который зазвенел, поставив его на столешницу, но этот звук потерялся в гуле крови в ушах.
Мои руки сами нашли его шею, пальцы впились в все еще чуть влажные у корней волосы, притягивая его ближе, отвечая на его поцелуй с такой же яростной потребностью.
В ответ его рука, лежавшая на моей щеке, переместилась в мой затылок, его пальцы крепко вплелись в мои волосы, надежно удерживая меня в этом поцелуе.
Он не просто целовал меня теперь — он заявлял права. Его губы стали более требовательными, движения более интенсивными, властными.
Он исследовал, покорял, и я полностью отдавалась этому, отвечая ему с такой же дикой отдачей, забыв обо всем, кроме вкуса его губ, запаха его кожи и всепоглощающего чувства, что это — единственное место, где я должна быть сейчас.
— Пойдем, — его голос прозвучал низко и хрипло, когда он прервал поцелуй. Его рука скользнула вниз, и он взял меня за руку, крепко сжав пальцы.
Он вывел меня из кухни, и наше движение привлекло внимание. Я краем глаза видела, как из гостиной на нас смотрят ребята. Итен замер с бокалом в руке, его бровь поползла вверх. Кайл что-то тихо сказал Лео, а Одри смотрела на нас с широко раскрытыми глазами, в которых читалось скорее любопытство, чем удивление.
Никто не сказал ни слова.
Алан не обращал на них внимания. Он вел меня наверх, по лестнице, его шаги были быстрыми и решительными. На втором этаже он открыл одну из дверей и ввел меня внутрь.
Комната была прохладной и залитой лунным светом из большого окна. И снова, сильнее чем где-либо, меня окутал запах лаванды — чистый, ни с чем не смешанный. Комната была выдержана в строгих, почти аскетичных тонах: серые стены, белое постельное белье, минималистичная мебель из темного дерева. Это было его пространство.
Его убежище.
Алан развернул меня к себе, прижав спиной к двери, и снова нашел мои губы. Этот поцелуй был еще более жадным, нетерпеливым, будто он хотел стереть все следы Эйдена, всю боль этого вечера. Я ответила ему с такой же отчаянной силой, мои руки снова вцепились в его плечи.
Затем он медленно, не прерывая поцелуя, повел меня к кровати, заставляя отступать вглубь комнаты.
— Алан... — вырвался у меня прерывивый шепот, больше инстинктивный, чем осознанный протест.
Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжелым. Глаза голубые и серьезные, впились в меня.
— Скажи «нет», и я остановлюсь. Скажи чертово «нет».
Воздух застыл.
Я смотрела на него, чувствуя, как бешено колотится сердце, как все внутри кричит от страха и желания одновременно.
Я молчала.
Уголок его рта дрогнул в едва заметной, понимающей улыбке. Он не сказал больше ни слова. Его руки мягко, но уверенно опустили меня на прохладное белое белье.
Алан, не прерывая поцелуя, который становился все более властным и жадным, начал снимать с меня одежду.
Его руки, шершавые и горячие, скользили по моей коже, оставляя за собой следы огня. Каждое прикосновение заставляло меня вздрагивать, а когда он снял с меня последнее — трусы, — я невольно выгнулась, чувствуя, как обнаженная кожа касается прохладного воздуха и его взгляда одновременно.
Затем он отстранился, чтобы стащить с себя футболку. Потом штаны и боксеры. Мои щеки пылали.
Он был идеальным.
И я имела в виду не только его тело — мощное, с рельефом мышц, — но и его член, который сейчас был таким твердым и готовым.
Но вместо того, чтобы накрыть меня своим весом, Алан лег на спину, его голубые глаза прикованы ко мне.
— Давай, садись на меня...
Я, закусив губу от нахлынувшей смеси стыда и дикого возбуждения, забралась на него, коленями по бокам от его бедер. И тут, в последний миг, до меня дошло.
— Погоди... — выдохнула я, замирая прямо над ним. — А презервативы?
— Я ничем не болею, клянусь, — его голос был низким и хриплым, но твердым. — Все окей будет.
— Я ведь... Я ведь могу забеременеть, — прошептала я, чувствуя, как реальность снова настигает меня в самый неподходящий момент.
— Иза, я вытащу, — сказал он.
Мозг на секунду отключился.
Как он меня назвал?
Иза? Изи?
Это было ново. Странно. Но в его устах это прозвучало не как ошибка, а как что-то свое, интимное.
И я, не в силах больше сопротивляться ни ему, ни себе, опустилась на него, принимая его внутрь с тихим, сдавленным стоном.
Алан крепко держал меня за бедра, его большие ладони обжигали кожу. Его голубые глаза, обычно такие отстраненные, сейчас были прикованы ко мне с такой интенсивностью, что у меня перехватывало дыхание. В них читалось не только желание, но и какое-то глубокое, сосредоточенное внимание, будто он изучал каждую мою реакцию.
Затем он начал двигаться. Нежно, почти несмело, лишь легкий, едва уловимый толчок бедрами, приглашая меня присоединиться.
И я начала двигаться в ответ.
Сначала неуверенно, робко, находя ритм. Но с каждым движением напряжение нарастало, волны удовольствия накатывали все сильнее. И тогда с моих губ сорвался стон — тихий, прерывистый, полный невыразимого облегчения и нарастающего наслаждения. Это был звук, в котором растворились все сегодняшние страхи, вся боль и вся злость.
Сейчас существовали только он, я и этот нарастающий, всепоглощающий огонь.
Воздух в комнате стал густым и тяжелым, насыщенным двумя доминирующими ароматами: холодной, чистой лавандой, исходившей от его кожи и постели, и терпким, животным запахом секса. Они смешивались, создавая странный, опьяняющий коктейль, который кружил голову сильнее любого алкоголя.
Я, подчиняясь нарастающему внутри давлению, стала двигаться быстрее, находя свой, инстинктивный ритм. Мои движения стали более уверенными, более настойчивыми.
Алан, не сводя с меня глаз, одной рукой натянул сброшенное набок одеяло, накрыв им наши сцепленные бедра.
Жест был одновременно практичным — от прохлады комнаты — и удивительно интимным, будто он ограждал от внешнего мира это маленькое пространство, где существовали только мы, наши стоны и этот душистый, лавандовый жар.
Алан издал низкий, сдавленный стон, когда я почти приподнялась, а затем резко, с полной отдачей опустилась на него снова. Его пальцы впились в мои бедра, помогая мне, направляя, и в его глазах вспыхнула дикая, одобряющая искра.
Мои руки, искавшие опоры, легли на его плечи.
Я ощутила под ладонями твердые, напряженные мышцы и горячую кожу. Это прикосновение, эта связь, казалось, замыкала цепь между нами, превращая разрозненные движения в единый, мощный танец.
Теперь мы двигались в полном согласии, его толчки снизу встречали мои опускания, и с каждым таким соединением волна наслаждения накатывала все выше, грожа смыть последние остатки сознания.
Внезапно, одним плавным и мощным движением, Алан перевернул нас. Теперь я оказалась снизу, прижатая к матрасу его весом.
Он ненадолго отстранился, чтобы схватить подушку, и с практичной, почти хирургической точностью подложил ее под мои бедра, приподнимая таз.
Затем его взгляд встретился с моим. Он взял мои запястья — легко, но не позволяя сопротивляться, — и закрепил их одной своей широкой ладонью над моей головой. В этом жесте не было жестокости, лишь абсолютная власть и намерение лишить меня любого контроля.
И с этой новой, полной уязвимостью, он начал двигаться. Уже не просто быстрее, а с новой, животной интенсивностью. Каждый толчок был глубже, целеустремленнее, вышибая из меня воздух и заставляя забыть обо всем, кроме этого нарастающего, всепоглощающего чувства.
Алан с силой уперся лицом в изгиб моей шеи, его горячее дыхание обожгло кожу.
Я почувствовала, как его язык скользнул по ней, влажный и жгучий, а затем его губы сомкнулись, с легким давлением пососав кожу.
И сквозь запах пота и секса от него так мощно, так контрастно исходила та самая лаванда — чистый, холодный аромат, теперь смешанный с нашей общей животной жарой.
Его рука скользнула с моих запястий и обхватила мою шею. Не сдавливая, но плотно, его большой палец упирался в пульсирующую вену, и в этом жесте была невероятная, первобытная власть.
Он продолжал двигаться во мне с той же неистовой интенсивностью, а его губы прижались к моей щеке, и сквозь сжатые зубы с его губ сорвался низкий, хриплый стон.
Это был звук полной потери контроля, и он отозвался во мне огненным эхом.
— Алан, я скоро... — успела я выдохнуть, чувствуя, как спазмы уже начинают сжимать низ живота.
Но он не дал мне закончить. В следующее мгновение он перевернул меня на живот, его руки крепко обхватили мои бедра и резко приподняли таз, заставляя встать на колени.
Он вошел в меня сзади — одним глубоким, безжалостным движением, заполнив все пространство.
Его движения стали быстрее, жестче, почти яростными. Каждый толчок был приземленным, животным, выбивающим из меня дух. Мои руки вцепились в скомканные простыни, белое полотно рвалось под пальцами. Стоны, хриплые и неконтролируемые, рвались из моего горла, сливаясь с его низкими, отрывистыми рыками.
Волна накатила с такой сокрушительной силой, что мир пропал в ослепительной вспышке. Все мое тело напряглось в немом крике, а затем обмякло, беспомощно трясясь в финальных судорогах наслаждения.
В этот же миг, резко шлепнув меня по заднице звонко и властно, Алан вышел из меня.
Я почувствовала, как его сперма, горячая и жидкая, выстреливает мне на поясницу и ягодицы, капая на кожу отдельными, обжигающими каплями.
Он тяжело рухнул рядом, его дыхание было хриплым и прерывистым. Воздух в комнате снова наполнился густым, знакомым ароматом лаванды, но теперь он смешался с резким, животным запахом нашего секса и его семени на моей коже.
Алан через мгновение приподнялся, потянулся к тумбочке и вытащил оттуда пачку влажных салфеток. Движения его были практичными, без тени смущения. Он аккуратно, но тщательно вытер мою спину, убирая с кожи следы нашей близости.
Затем он наклонился и мягко, почти нежно, поцеловал меня в щеку. Его губы были теплыми.
— Я могу либо отвести тебя домой, Иза, — его голос прозвучал тихо и хрипло. — Либо можешь остаться у меня. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд был серьезным. — Не подумай, что я сливаюсь после секса. Просто заранее говорю, как ты можешь поступить. Выбор за тобой.
Он не давил, не намекал на предпочтительный вариант. Он просто констатировал факты, оставляя решение за мной, и в этой прямоте было больше уважения.
— Домой... — тихо выдохнула я, отводя взгляд.
Мысль остаться здесь, в его комнате, в его постели, со всеми этими новыми, обжигающими ощущениями, была одновременно и пугающей, и невероятно притягательной.
Но реальность — мама, которая наверняка волнуется, необходимость прийти в себя на своей территории — перевесила.
Алан не показал ни разочарования, ни облегчения. Он просто кивнул, его лицо оставалось спокойным.
— Хорошо. Отдохнем немного, посидишь с нами, и я отвезу.
В его словах не было спешки, не было желания поскорее избавиться от меня. Было простое, ясное предложение — дать время прийти в себя, побыть в нейтральной компании, и только потом разъехаться.
Прошло около часа.
Мы с Аланом спустились вниз, где остальные все еще сидели в гостиной, но атмосфера была уже спокойной, почти сонной. Никто не задавал вопросов, лишь Одри подмигнула мне, когда мы проходили мимо.
Мы вышли из дома в прохладную ночь.
Я села в его машину, и запах кожи и кофе смешался с лавандовым шлейфом, который теперь, казалось, навсегда вълся в его одежду и кожу.
Он завел двигатель, фары выхватили из темноты дорогу, и мы плавно выехали за ворота, оставляя позади огромный, светлый дом и его обитателей.
Когда мы подъехали к моему дому, мое сердце упало.
У дома, освещенная уличным фонарем, стояла знакомая группа — Эйден и его приятели. Они курили и громко разговаривали.
Я непроизвольно поджала губы, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Алан, не говоря ни слова, припарковался прямо за их машиной.
Я вышла, и он тут же последовал за мной, его присутствие ощущалось как щит.
— Лу, — Эйден бросил окурок и начал идти ко мне, его лицо исказила пьяная ухмылка.
Но он не успел сделать и двух шагов, как Алан мягко, но твердо взял меня за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, безраздельно и публично.
— Иза, — произнес Алан, и его голос прозвучал на удивление спокойно, но так, что было слышно всем.
Эйден замер, как вкопанный. Его взгляд прилип к нашим соединенным рукам, и ухмылка медленно сползла с его лица, сменяясь сначала непониманием, а затем темной, медленной волной ярости.
Алан, не удостоив Эйдена взглядом, продолжил вести меня к двери, его шаги были размеренными и уверенными. Но я чувствовала, как его рука чуть сжала мою в ответ на эти слова.
— Ты что, уже с ним? — Эйден выплюнул слова, и они прозвучали грязно и зло. — Быстро ты, однако. Становишься какой-то шлюхой.
Алан замер. Не я, а он. Резко, как будто в него врезались. Его спина напряглась, и я почувствовала, как мышцы его предплечья каменеют под моей ладонью.
Он медленно, очень медленно повернулся, и его лицо, обычно такое невозмутимое, теперь было обращено к Эйдену. В его взгляде не было злости. Было нечто худшее — ледяное, безраздельное презрение.
Алан повернулся к Эйдену не всем корпусом, а лишь головой, и его взгляд, тяжелый и безразличный, будто рассматривал что-то незначительное и неприятное.
— Быстро ты, однако, меняешь мнение о своей бывшей девушке, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Быстро ты, однако, распускаешь руки на свою бывшую девушку, когда она нуждалась в поддержке. — Он сделал крошечную паузу, давая словам впитаться. — Не раздражай и не накаляй ситуацию, Эйден. А то в какой-то момент... Можешь не проснуться.
Это было холодное, спокойное предсказание.
Алан мягко, но неоспоримо подтолкнул меня вперед, к двери.
— Иди.
— Пока, — прошептала я, все еще чувствуя жар на щеках и тяжелый взгляд Эйдена у себя за спиной. — Спасибо.
Алан лишь коротко кивнул, его лицо снова стало невозмутимым, будто той ледяной угрозы и не было.
Он не двинулся с места, стоя как скала, пока я не открыла дверь и не зашла внутрь. Только тогда, услышав щелчок замка, он развернулся и направился к своей машине.
Я прильнула к стеклянной двери, наблюдая, как его фары зажигаются в темноте, и машина плавно отъезжает, растворяясь в ночи.
Позади, на тротуаре, застывшая фигура Эйдена все еще была видна под светом фонаря. Но теперь он казался уже не угрозой, а просто тенью.
Одинокой и бессильной.