Ультрамариновый свет Вегаса

Мы с Аланом еще стояли на кухне, когда дверь бесшумно отворилась, и в проеме показался Вайш.

Я бы не узнала его, если бы не знала.

Он был не человеком, а скорее его бледной, изможденной тенью. Темные круги под глазами казались синяками, а его руки и колени будто были испачканы землей, будто он только что поднялся из могилы.

Он не посмотрел ни на кого, прошел к одному из шкафчиков, открыл его, и я увидела, что внутри был встроенный мини-холодильник.

Он достал оттуда небольшой красный пакет, похожий на упаковку от донорской крови, вскрыл его уголок зубами и, запрокинув голову, начал пить.

Густая, темная жидкость стекала по его подбородку.

— Вайш, — голос Алана прозвучал резко, но тихо.

Вайш медленно опустил пакет и перевел на него пустой, ничего не выражающий взгляд.

Потом его глаза скользнули по мне, и в них на секунду мелькнуло что-то — не осознание, не смущение, а скорее отдаленное удивление, будто он заметил мебель.

Не говоря ни слова, он развернулся и вышел из кухни, все так же шатаясь, с красным пакетом, все еще прижатым ко рту.

— Это... Что он пьет? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от пустого дверного проема, где только что исчез Вайш.

Алан повернулся ко мне, его лицо было невозмутимым, но в глазах я увидела знакомую стену.

— У Вайша маленький гемоглобин, — сказал он ровно, как будто зачитывал медицинское заключение. — Мало железа в крови. Потому ему надо постоянно пить томатный сок и гранатовый. Чтобы восполнять.

Он говорил это так просто, так логично, как и про свой «лавандовый порошок». И снова его объяснение было таким разумным, таким земным.

Анемия. Сок.

Все сходилось.

Но я видела этот пакет. Видела его цвет. Видела, как Вайш пил, с какой животной, отчаянной жадностью. И я помнила стакан Итена с теми же красными, густыми подтеками.

Слишком много «сока». Слишком много «анемии». И все это пахло ложью, замаскированной под банальность.

— Это кровь? — вырвалось у меня шепотом, когда все кусочки пазла с громким щелчком встали на свои места в моей голове. — Они... Они пьют кровь? Вы... Каннибалы...

Мое дыхание перехватило, и я отступила на шаг, натыкаясь на столешницу.

— Иза, нет, — его голос прозвучал тихо, но твердо, пока он быстро закрывал расстояние между нами.

Его руки поднялись и мягко, но не позволяя сопротивляться, обхватили мое лицо, заставляя меня смотреть ему в глаза.

— Это не кровь. Успокойся.

Его большие пальцы провели по моим вискам, и в его прикосновении была нежность, которая так контрастировала с ужасом, бушевавшим во мне.

— Это просто... Очень концентрированный сок, — продолжал он, его взгляд был прямым и, казалось, честным. — С добавлением железа. Врач прописал. Он выглядит пугающе, я знаю, но это не то, о чем ты подумала. Ты не должна бояться.

Я смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их голубой глубине хоть искру обмана, хоть тень той ужасной правды, которую я для себя уже открыла. Но видел только спокойную, непоколебимую уверенность.

Сердце бешено колотилось где-то в горле, угрожая выпрыгнуть.

— Bomboane, — он произнес это странное слово с такой нежностью, что по моей спине пробежали мурашки. — Тебе правда нечего бояться. Я клянусь тебе.

Но тело мое не слушалось его слов.

Дрожь, начавшаяся глубоко внутри, вырвалась наружу, и я затряслась мелкой, неконтролируемой дрожью.

Он не стал ничего больше говорить. Он просто обнял меня, прижал к своей груди так крепко, что дрожь стала понемногу стихать, уступая место теплу его тела.

Его ладонь легла мне на затылок, пальцы медленно и ритмично водили по моим волосам, успокаивая, как ребенка.

А его запах — этот густой, лавандовый аромат — окутывал меня, словно пытаясь вытеснить самую возможность страха.

— Ты сегодня устала, — его шепот прозвучал прямо у моего уха, пока его губы касались моих волос. — От этого всего. Все кажется таким... Пугающим и глупым. Тебе надо лечь поспать. — Он сделал небольшую паузу. — Либо пойдем просто ляжем, хорошо? Без всего. Просто полежим.

— Да, — выдохнула я так тихо, что слово почти не издало звука, затерявшись в ткани его футболки.

Мы вышли из кухни в коридор, и тут же до нас донесся сдавленный, игривый визг Одри из гостиной.

— Лео, хватит кусаться! — взвизгнула она, но в ее голосе слышалась скорее укоризна, чем боль. — Ты меня уже всю...

Она резко замолкла, увидев нас.

Лео, сидевший рядом с ней на диване, мгновенно отвернулся, уставившись в противоположную стену с преувеличенным безразличием.

Одри смущенно поправила воротник своей пижамы, на ее шее алело небольшое красное пятно, похожее на свежий след от поцелуя или от укуса.

Алан лишь тяжело вздохнул, как будто подобные сцены были для него обыденностью, и, не выпуская моей руки, повел меня дальше, к лестнице.

Мы поднялись в его комнату. Он щелкнул выключателем, и зажегся мягкий, приглушенный свет ночника, отбрасывающий на стены теплые тени.

— Чтобы свет глаза не резал, — пояснил он и сел на край кровати. — Что хочешь поделать?

Я стояла посреди комнаты, нервно перебирая пальцы. Алан молча протянул руку, взял мою и мягко, но настойчиво потянул к себе, пока я не оказалась стоящей между его колен.

— Я не знаю, — прошептала я, глядя куда-то мимо его плеча.

Его руки легли на мою талию, большие ладони медленно поглаживали поясницу, пытаясь снять напряжение.

— Можем фильм посмотреть, — предложил он спокойно. — Комедию какую-нибудь. Хочешь? Просто полежим, отвлечемся.

— Да, — кивнула я.

Алан поднялся, подошел к столу и взял свой ноутбук.

— Тебе дать сейчас футболку? — спросил он, возвращаясь к кровати.

— Да, пожалуйста, — кивнула я.

— Мыться будешь?

— Да... — ответила я, чувствуя, как пыль и остатки страха прилипли к коже.

Он положил ноутбук на одеяло и зашел в гардеробную, через мгновение вернувшись с простой белой футболкой и мягким полотенцем.

Я взяла футболку — ткань была неожиданно приятной на ощупь, пахнущей только чистотой и, конечно лавандой.

— Вот там ванная, — он кивнул в сторону двери в противоположном конце комнаты. — Можешь брать все, что хочешь.

Я зашла в ванную, щелкнула замком и, наконец оставшись одна, прислонилась к прохладной двери. Быстро разделась и забралась под душ. Струи горячей воды смывали напряжение.

Я взяла первый попавшийся шампунь — он пах чем-то сладким, ванильным, — намылила волосы и стала смывать с себя этот долгий, безумный день, пытаясь отогнать навязчивые мысли о красных пакетах и призрачных прикосновениях.

Я вышла из ванной, завернутая в полотенце, и застала Алана посреди комнаты. Он как раз снимал через голову свою футболку, и на мгновение я увидела напряженные мышцы его спины, подсвеченные мягким светом ночника.

— Я пойду тоже помоюсь, — сказал он, бросая футболку в корзину для белья. — Ты ложись на кровать.

Я кивнула и, пока он скрывался в ванной, надела его просторную белую футболку. Я забралась под одеяло на его огромной кровати.

Через некоторое время Алан вернулся. На нем были только свободные спортивные шорты, а с его волос стекали капли воды.

Он на ходу вытирал голову полотенцем, затем забросил его на стул и лег рядом со мной, перекинув ногу через мою и удобно устроившись.

— Так, ну что смотреть будем? — спросил он, взяв ноутбук.

— Есть фильм «Пол»... — неуверенно предложила я.

— Про инопланетянина? — уточнил он, уже открывая браузер.

— Да, он самый.

— Хорошо, — он нашел фильм и запустил его. — Комедия, да? То, что надо.

Он запустил фильм, отрегулировал громкость и откинулся на подушки.

Сначала мы лежали просто рядом, но уже через пару минут я сама, почти неосознанно, придвинулась к нему ближе, ища тепла и опоры.

Алан не сказал ни слова. Он просто обнял меня, его рука легла на мою, а большой палец начал медленно, почти лениво водить взад-вперед по моему локтю.

Это было простое, повторяющееся движение, но в нем была такая концентрация спокойной нежности, что все мои тревоги и страхи начали понемногу отступать, растворяясь в тихом гуле ноутбука, тепле его тела и этом ритмичном, убаюкивающем прикосновении.

— Вайш, успокойся! — чей-то приглушенный, но резкий крик донесся снизу, пробиваясь сквозь музыку и диалоги из фильма.

Алан тут же поставил воспроизведение на паузу и приподнялся на кровати, его тело напряглось, как у животного, уловившего опасность.

— Вайш! — теперь это был голос Итена, более громкий и отчаянный, в нем слышалась не просто досада, а настоящая тревога.

Алан одним движением сбросил одеяло и встал.

— Останься здесь, — коротко бросил он мне, его голос был твердым и не терпящим возражений. — И закрой дверь на ключ.

Алан вышел, и я послушалась его, подойдя к двери и повернув ключ. Замок щелкнул с тихим, но окончательным звуком.

Я прислонилась ухом к дереву, прислушиваясь.

Снизу доносились голоса — неразборчивый гул, в котором я могла различить лишь интонации.

Голос Одри прорвался четче — в нем не было страха, а лишь глубокая, всепоглощающая грусть, будто она оплакивала что-то неизбежное. Слышался низкий, успокаивающий баритон Лео и резкие, отрывистые реплики Итена.

Я поняла, что мне там нет места. Я отступила от двери и вернулась к кровати, чувствуя себя чужой в этом доме, полном тайн, и одновременно пойманной в его центре.

Через некоторое время в дверь постучали — три четких, спокойных удара. Я подошла, повернула ключ и открыла. На пороге стоял Алан. Его лицо было усталым, но спокойным.

Он вошел, и я снова закрыла дверь на ключ. Мы вернулись на кровать, и он тяжело опустился рядом.

— Что там было? — тихо спросила я.

Он вздохнул, проводя рукой по лицу.

— Да Вайш... — он запнулся, подбирая слова. — Снова вспомнил Хлою. Выплеснул все наружу. С ним такое бывает.

В его голосе не было раздражения, лишь усталое понимание и какая-то глубокая, общая для них всех печаль.

Он не стал вдаваться в подробности, и я не стала расспрашивать.

Некоторые раны были слишком личными, и некоторые бури должны были бушевать только внутри их собственного круга.

Мы продолжили смотреть фильм, и Алан снова обнял меня, его пальцы возобновили свой медленный, успокаивающий путь по моей руке.

— Алан... — прошептала я, нарушая тишину. — Мы так постоянно нежимся, обнимаемся... Хотя официально мы даже не встречаемся.

Он на секунду замер, затем его рука остановилась.

— Ты хочешь отношений? — спросил он прямо, без предисловий.

Я потянулась к ноутбуку и поставила фильм на паузу, затем приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него.

— Мне нужна не просто табличка. Мне нужно понимание и серьезность. Чтобы знать, что это взаправду.

— Если ты хочешь отношений, — его голос был ровным, но пристальным, — То ты мне скажи. Честно.

— А ты? — перевела я вопрос на него, чувствуя, как сердце замирает. — Ты хочешь?

Он поднял руку и провел ладонью по моей щеке, его большой палец коснулся уголка моих губ.

— Мне не нужна формальность, чтобы быть с тобой, — сказал он тихо. — Но если тебе это нужно... Чтобы ты была спокойна... То да.

Я глубоко вздохнула, встречая его взгляд.

— Я хочу отношений.

Он не ответил сразу. Он просто наклонился и мягко, но твердо прижал свои губы к моим. Когда он отстранился, в его глазах читалось то же спокойное принятие, что и в его словах.

— Хорошо, — просто сказал он. — Значит, так и будет.

Я снова опустила голову на подушку, чувствуя, как странное, теплое облегчение разливается по груди.

Он наклонился, и его губы коснулись моего лба — легкое, почти невесомое прикосновение, которое, однако, ощущалось как самое твердое обещание.

Затем он взял ноутбук, возобновил фильм и снова обнял меня, его рука легла на мою талию привычным, властным жестом.

Я была здесь. Я была его и это было единственное, что имело значение.

— Ты не проголодалась? — спросил он, когда фильм подошел к концу.

— Чуть-чуть, — прошептала я, чувствуя, как пустота в желудке напоминает о себе.

— Пойдем спустимся. Возьмем что-то к фильму.

Я кивнула.

Мы поднялись с кровати и вышли в коридор, затем спустились на кухню.

Там, за столом, сидел Вайш.

Он сгорбился, обхватив голову руками, и казался еще более хрупким и разбитым, чем раньше.

Алан, не обращая на него внимания, открыл холодильник и начал перебирать содержимое.

— Что будешь, bomboane? — спросил он, не глядя на меня.

— Да хоть что, — пожала я плечами.

В этот момент Вайш поднял голову. Его глаза были красными от бессонницы или слез.

— Știe că vorbești fluent această limbă? — его голос прозвучал хрипло и резко, словно ржавый гвоздь. (Она знает, что ты свободно говоришь на этом языке?)

Алан не повернулся, продолжая изучать полки холодильника.

— Superficial, — бросил он через плечо, и его ответ прозвучал коротко и отстраненно. (Поверхностно).

Вайш не отводил взгляда от его спины.

— Și cine suntem noi, știe ea? — спросил он тише, но с еще большей напряженностью. (А кто мы, она знает?)

Наступила короткая пауза. Алан закрыл дверцу холодильника, держа в руках пачку сыра.

— Nu, — ответил он четко. (Нет).

Вайш медленно покачал головой, и его взгляд, полный смеси боли и упрека, упал на стол.

— Sper că faci totul bine, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. (Надеюсь, ты все делаешь правильно).

Я стояла, застыв на месте, не в силах понять слова, но прекрасно чувствуя грозовую атмосферу, витавшую между ними.

Мы поднялись обратно в комнату, и тяжелое молчание Вайша, казалось, следовало за нами по пятам. Как только дверь закрылась, я не выдержала.

— Вайш... Он тоже говорит на румынском? — спросила я, глядя на Алана, который ставил еду на прикроватную тумбу.

Он на мгновение замер, затем кивнул, его лицо было серьезным.

— Да. Мы все его выучили. — Он сделал паузу, как будто взвешивая, сколько можно сказать. — Когда нам было по пятнадцать. И когда нас... Усыновили.

Последнее слово он произнес с небольшой, едва слышной заминкой, но оно повисло в воздухе, обрастая новыми вопросами.

Усыновили?

Всех вместе?

В пятнадцать?

Это проливало немного света на их странную, сплоченную семью, но одновременно открывало дверь в целый лабиринт новых загадок.

Почему румынский? Кто их усыновил и почему именно их, таких разных?

Мы устроились на кровати, и Алан запустил другую комедию — что-то вроде «Очень страшного кино». Но едва начались заставки, как он повернулся ко мне.

Его губы нашли мои без предупреждения, но на этот раз поцелуй был иным — нежным, но с оттенком собственничества.

Я почувствовала, как кончик его языка мягко, но настойчиво коснулся моих губ, прося разрешения войти. Я приоткрыла рот, отвечая на его ласку, и он углубил поцелуй, став более властным.

Он притянул меня ближе, его сильные руки прижали мое тело к его, стирая любое расстояние между нами. Одна его ладонь легла мне на шею, большой палец нежно поглаживал линию челюсти, и в этом жесте была не только страсть, но и что-то более глубокое — утверждение связи, которая только что была официально признана.

Воздух снова наполнился его густым лавандовым ароматом, смешиваясь со вкусом его губ, и мир за пределами нашей кровати снова перестал существовать.

Его ладонь, лежавшая на моей талии, медленно скользнула вниз. Пальцы провели по моему колену, ощущая дрожь, пробежавшую по коже, а затем поднялись выше, к бедру, сжимая его с тихой, властной силой.

В ответ его поцелуй изменился. Язык, еще секунду назад игривый и настойчивый, замедлил свой ритм. Теперь он двигался лениво, почти лениво, но с новой, глубокой жадностью.

Дыхание стало общим, прерывистым, а звуки комедии из ноутбука превратились в далекий, не имеющий значения фон.

Он отстранился от поцелуя всего на сантиметр, и его дыхание, теплое и неровное, коснулось моих губ.

Я медленно открыла глаза, и тут же мое сердце екнуло. Я тут же снова зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивую мысль. Если я еще не сошла с ума, то сейчас открою глаза, и его глаза будут снова голубыми. Обычными. Голубыми...

Сделав короткий, прерывистый вдох, я заставила себя поднять веки.

И выдохнула с облегчением, которое отозвалось дрожью во всем теле.

Его глаза были такими, какими я их всегда знала — ясными, холодно-голубыми, с темными ободками вокруг радужек. Никакого красного отсвета, никакого адского пламени.

Только он.

Только Алан.

Он, казалось, поймал мой вздох облегчения. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он снова наклонился и поцеловал меня — быстрым, нежным «чмоком» в губы, словно ставя точку в этом мгновении.

А затем развернулся, обнял меня за плечи и потянул к себе, чтобы мы могли продолжить смотреть фильм. Но его рука лежала на мне чуть тяжелее, а его спокойствие казалось теперь немного натянутым, будто он чувствовал мою тревогу и пытался своим присутствием ее рассеять.

— Я ведь маме забыла сказать! — я резко вскочила с кровати, сердце провалилось куда-то в пятки. — Господи, она наверное там волнуется до смерти!

Я схватила телефон и, не глядя, набрала ее номер. Алан молча поставил фильм на паузу.

— Луиза! — голос матери прозвучал в трубке сдавленно, почти на грани истерики. — Твою мать, я же волнуюсь! Хер пойми, где ты... Боже, детка...

— Мам, прости... — я сглотнула ком вины в горле. — Я у Алана.

— У какого... — она на секунду замолчала, осмысливая. — Тот, который сказал, что он мой будущий зять?

— Да, — я не сдержала короткий, нервный смешок.

— Боже, — она выдохнула, и в ее голосе послышалось облегчение, смешанное с укором. — Я себе тут место не нахожу... Не пугай меня больше так, пожалуйста. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Пока. Прости...

Я положила телефон и подняла взгляд на Алана.

Он сидел на кровати и смотрел на меня своим непроницаемым взглядом. В воздухе повисло молчание, наполненное отзвуками маминого испуга и тяжестью моего внезапного прозрения — моя жизнь теперь была неразрывно связана с этим человеком и его странным, полным секретов миром.