Ультрамариновый свет Вегаса

После университета я поднялась в свою комнату и устроилась на кровати с ноутбуком.

Воздух снова был густо пропитан лавандой — этот запах, казалось, въелся в стены и теперь исходил даже от клавиатуры.

Я запустила браузер, не зная точно, что ищу. Мысли крутились вокруг него, вокруг его странностей.

Румыния...

Я набрала в поиске. Страна вампиров, если верить мифологии. Язык мелодичный, странный.

— Как он назвал меня там... — прошептала я, перебирая в памяти обрывки звуков. — Bombo? Bombonia?.. Бомбоане! Точно, bomboane!

Я быстро открыла онлайн-переводчик, вбила это слово и нажала на клавишу.

На экране появился короткий, простой перевод:

bomboane — конфетка

Я застыла, уставившись на эти две буквы.

«Конфетка».

После всей той дикой, животной страсти на капоте машины, после его властных рук и сдавленных стонов... Это нежное, почти детское слово звучало так неожиданно, так интимно. Оно было ключом к другой его стороне — той, что скрывалась за холодной маской и скрывалась в шепоте на незнакомом языке.

Я продолжила лихорадочно искать информацию, как вдруг мое окно с оглушительным грохотом распахнулось настежь. Я завизжала от неожиданности и резко вскочила с кровати.

Сердце колотилось где-то в горле, когда я подбежала к подоконнику и высунулась наружу.

Ничего. Ни души в темноте, только ветер трепал листья деревьев.

Но когда я отступила назад, сквозь меня будто прошел ледяной поток воздуха — невидимая струя, от которой кожа мгновенно покрылась гусиной кожей.

Я замерла, и мои пальцы инстинктивно впились в собственные плечи.

Я клянусь, я чувствовала это. Прямо сейчас, стоя посреди комнаты, я ощущала чье-то дыхание. И тот самый запах, лавандовый. Он стал резче, гуще, почти осязаемым, будто невидимая голова только что склонилась над моими волосами.

«Это кажется... — попыталась я убедить себя, сжимая веки. — Это ведь мне кажется!»

Я резко, почти с вызовом, развернулась на пятках, ожидая увидеть кого угодно. Но комната была пуста. Абсолютно пуста.

Только я, мой ноутбук с переводом «конфетка» на экране и этот всепроникающий, невозможный запах, плывущий из ниоткуда.

— Луиза, что-то случилось? — раздался встревоженный голос матери из-за двери, следом за ним — стук, и она вошла. — Чего ты кричишь?

— Окно... — я указала дрожащей рукой. — Оно просто само распахнулось. И, мам, этот запах... Лаванды. Он преследует меня.

— Какой запах? — мама нахмурилась, подойдя к окну и проверяя ручку. — Наверное, расшаталось, надо будет починить. Сквозняк.

— В смысле... Мам, запах лаванды! — мои слова прозвучали почти как истерика.

— Луиза, ты меня, детка, пугаешь, — она повернулась ко мне, ее лицо выражало лишь беспокойство. — О каком запахе ты говоришь?

Я смотрела на нее, не в силах поверить.

— Мам... Ты... Ты его не чувствуешь? — прошептала я.

— Нет, детка. Никакого запаха нет. Тебе наверное кажется... — она сделала паузу, и в ее глазах мелькнуло понимание. — После смерти Хлои... Нервы...

— Мам... Как нет? — я начала дрожать, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это ведь не может быть плодом моего воображения. Я не сумасшедшая... — От меня ведь пахнет, просто понюхай!

Она с сомнением подошла ближе, наклонилась к моей шее и вдохнула.

— Пахнет твоими цитрусовыми духами, ну и... — она снова принюхалась. — Совсем капелька лаванды. Да, есть чуть-чуть. Но не такой уж яркий аромат.

Я застыла, глядя на нее в полном недоумении.

Капелька?

Для нее это все лишь капелька?

Почему же я ощущаю его так, словно он въелся в мои легкие, в мозг, в самые поры кожи?

Почему вся комната для меня пропитана им до тошноты, а для нее — лишь легкий, едва уловимый фоновый шлейф?

— Я там уже кушать готовлю. Приходи через несколько минут, —она поцеловала меня в щеку, и ее прикосновение, обычно такое успокаивающее, сейчас казалось чужим и далеким.

Она не чувствовала того, что чувствовала я. Она жила в другом, нормальном мире.

— Хорошо, — кивнула я, и голос мой прозвучал отчужденно.

Как только дверь за ней закрылась, я медленно опустилась на край кровати.

А затем — клянусь всеми чертями! — я вскочила так резко, будто меня ударило током. Я блять клянусь!

Пока я сидела, я почувствовала его. Не запах, не звук, а  вмятину. На одеяле, прямо рядом с тем местом, где я только что сидела. Небольшое, но четкое углубление, будто кто-то только что поднялся и ушел. А на простыне, в самом центре этой вмятины, лежало несколько засохших, фиолетовых соцветий лаванды.

Они не могли там оказаться.

Я не приносила их. Мама — тем более.

Я стояла, дрожа, и смотрела на эти маленькие, безмолвные цветы.

Это не было моим воображением. Это было здесь. Оно оставляло следы.

И оно, что бы это ни было, только что сидело на моей кровати.

С трясущимися руками я сорвала простыню с кровати, скомкала ее, швырнула в угол и натянула свежую, чистую, без следов и запахов. Каждое движение было резким, отрывистым.

И вот, когда я натягивала последний угол, что-то коснулось моей голой лодыжки. Не ткань, не случайное дуновение. Это были пальцы.

Холодные, четко очерченные, обхватившие мою кожу на долю секунды.

Я вскрикнула — короткий, перекрытый ужасом визг — и отпрыгнула от кровати так сильно, что ударилась спиной о комод.

Сердце в груди замерло, пропустив несколько ударов, а затем рванулось в бешеной, хаотичной пляске.

Я стояла, прижавшись к дереву, и смотрела на свою ногу, ожидая увидеть синяк, царапину, любое доказательство. Но кожа была чистой.

Только леденящий след того прикосновения все еще горел на ней, как клеймо.

Я вылетела из комнаты, как ошпаренная, и плюхнулась за кухонный стол. Мама, ничего не подозревая, поставила передо мной тарелку с горячим ужином.

— Где папа? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.

— В командировку уехал, до конца недели, — ответила она, садясь напротив.

— Мам... — я сглотнула ком в горле. — Меня что-то коснулось в комнате. И на кровати там лежали лепестки лаванды. Я только что постель перестилала.

Лицо мамы помрачнело. Она отложила вилку.

— Милая, ты меня серьезно пугаешь... — она посмотрела на меня с бездной беспокойства в глазах. — Может... Может, сходить к врачу? Просто провериться?

— Мам, я не психопатка! — мой голос сорвался на крик, и я резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — И не шизофреничка! Я не выдумываю! Я все это чувствую! Почему ты мне не веришь?!

Слезы горечи и обиды подступили к глазам. Я чувствовала себя такой одинокой в своем ужасе, запертой в клетке невидимых явлений, которые никто, кроме меня, не видел и не чувствовал.

Я выскочила из кухни, оставив маму с ее беспокойным взглядом, и, влетев в комнату, схватила телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение Алану.

Я: Привет, можем встретиться? Срочно.

Он ответил почти мгновенно, будто ждал.

Алан: Привет, да. Заеду через минут двадцать.

Я: Спасибо.

Я бросила телефон на кровать и рванула к шкафу, чтобы переодеться. И тут же замерла, как вкопанная.

Стоп... От Алана ведь пахнет лавандой...

Мысль ударила с такой очевидностью, что у меня перехватило дыхание. Этот запах, который преследовал меня, который, казалось, исходил теперь отовсюду — его источником всегда был он.

Его порошок, как он говорил?

Чушь. Это был он сам. Его кожа, его дыхание, его сама суть.

И если этот запах мог появляться в моей комнате, если невидимые пальцы с его ароматом могли касаться моей кожи...

То что, черт возьми, это значило?

Я стояла посреди комнаты, глядя в пустоту, и медленное, леденящее душу понимание начало ползти по моей спине.

Он ведь не призрак?

Нет, это абсурд. Он не мог просто так войти в мою комнату, это физически невозможно.

Господи, о чем я вообще думаю!

Я тряхнула головой, пытаясь отогнать бредовые мысли. Должно быть, это все же какая-то херня творится с моей головой. Стресс, нервы... Должно быть, мне и правда кажется.

Через двадцать минут я уже сидела в машине Алана. Свежий воздух и его привычное, спокойное присутствие немного вернули меня в реальность.

— Давай поедем на набережную, — попросила я, глядя в окно.

— Хорошо, — кивнул он без лишних вопросов и направил машину к озеру.

Запах лаванды в салоне был таким же сильным, как и всегда. Но сейчас он не успокаивал. Он висел в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом.

Мы вышли на набережную, и я, почти на автомате, купила в киоске банку «Пепси», чтобы занять чем-то трясущиеся руки. Холодный алюминий немного привел меня в чувство.

— Алан, я, кажется, схожу с ума, — выпалила я, не в силах больше держать это в себе. Мы шли вдоль воды, и слова лились рекой. — Меня преследует твой запах. Сегодня у меня в комнате окно само распахнулось, и я почувствовала, будто кто-то стоит сзади и дышит мне в затылок. И запах... Он стал таким сильным, что в горле пересохло. Потом я нашла на своей кровати засохшие соцветия лаванды. А когда перестилала белье... Меня кто-то за ногу тронул. Холодными пальцами.

Я рискнула посмотреть на него. Он слушал, не перебивая, его лицо было серьезным, но не удивленным.

— И... — я сглотнула, — Когда мы с тобой занимались сексом... Или просто в какие-то моменты, от тебя исходит этот аромат. Насыщеннее. Сильнее. Так, что кружится голова. — Мои глаза умоляли его. — Это ведь мне кажется? Да? Скажи, что это просто совпадения и у меня стресс.

Алан внимательно выслушал, не перебивая. Когда я закончила, он тяжело вздохнул и провел рукой по волосам.

— Вообще, — начал он, и его голос звучал на удивление спокойно и рассудительно, — Тут уже играет самовнушение. Ты учуяла запах от моего порошка, он теперь у тебя ассоциируется со мной, и тебе постоянно кажется мое присутствие. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Это знаешь, как... Искать в толпе любимого человека и постоянно думать о нем. Твой мозг начинает достраивать реальность.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не насмешку, а попытку найти логичное объяснение.

— И еще... Может, это стресс. От Эйдена, от... Хлои. Психика так защищается. Ищет точку опоры, а находит запах. Мой запах.

Его объяснение звучало так разумно, так логично. И часть меня отчаянно хотела в это поверить, схватиться за этот соломинку здравого смысла.

Но другая часть — та, что чувствовала ледяные пальцы на своей коже и видела фиолетовые лепестки на своей постели, — кричала, что это не так.

Я смотрела на воду, в которой отражались огни города, и в голове у меня крутились два слова, как заезженная пластинка. Румыния... Конфетка... Они были ключом.

К чему — я не знала, но чувствовала это каждой фиброй своей души.

— Надеюсь, что это так, — тихо согласилась я, но в моем голосе не было убежденности.

Потому что если он был прав, то я просто сошла с ума. А если нет... То реальность, в которой я жила, была куда страннее и страшнее, чем я могла предположить.

И его спокойное, разумное объяснение вдруг показалось мне тонкой ширмой, за которой скрывалась бездна.

— Алан, поцелуй меня, — сказала я, и в моем голосе не было просьбы, а было требование.

Потребность ощутить что-то реальное, осязаемое, что-то, что могло бы на мгновение заткнуть голос разума и заглушить шепот страха.

Он не задал ни одного вопроса. Не улыбнулся. Не сделал ироничного замечания. Он просто наклонился и прижал свои губы к моим.

Его губы нашли мои без промедления — властные и точные. В них не было вопросительной нежности, лишь твердая, уверенная подача, словно он отвечал не на просьбу, а на вызов.

Его ладони легли на мою талию, пальцы впились в ткань куртки, притягивая меня так близко, что между нами не осталось воздуха.

Он не исследовал, не пробовал — он заявлял права.

Вкус прохладного ветра с озера, сладковатый след от «Пепси» на моих губах и его собственный, чистый, лавандовый привкус слились воедино.

Дыхание смешалось, став общим, а мир за спиной растворился в гуле крови в висках.

Он целовал меня так, будто мог этим остановить время и развеять любые тени, и на мгновение — только на мгновение — у него это получилось.

— Bomboane, — его голос прозвучал тихо, но четко, и странное слово снова обожгло меня своим скрытым смыслом. — Если тебе страшно, то ты можешь писать мне и я могу приходить к тебе. То же самое и с ночевой.

Я оторвалась от его губ, все еще чувствуя их вкус.

— Что? — переспросила я, не сразу осознав смысл его слов.

Он не отстранился, его дыхание по-прежнему смешивалось с моим.

— Говорю, что ты можешь приходить ко мне, когда тебе страшно. Оставаться у меня или я буду оставаться у тебя.

Он произнес это с той же простой, неоспоримой уверенностью, с какой целовал. Не как предложение, а как установление нового правила.

Факта.

— Хорошо... — я сделала глубокий вдох, принимая его правила. — Я могу сегодня остаться у тебя? — прошептала я, все еще чувствуя дрожь в коленях.

— Да, — он коротко кивнул, и на его губах на мгновение мелькнула редкая улыбка.

— Тогда надо будет заехать ко мне... Чтобы я взяла одежду для сна и...

— Я дам тебе свою, — перебил он. — Точнее, футболку. Сойдет.

— А зубная щетка... Умывалки там... — забеспокоилась я.

— У нас дома есть запасные зубные щетки, — ответил он, засовывая руки в карманы. — И твои умывалки там тоже найдутся.

— А вдруг нет того, чего мне нужно? — не унималась я, цепляясь за привычные детали, чтобы отогнать остатки страха.

Он фыркнул, открывая мне дверь машины.

— Ну, значит, умоешься тем, что есть.

Я посмотрела на его невозмутимое лицо и сдалась.

— Хорошо.

Мы сели в машину, и он завел двигатель. Лавандовый запах снова окутал меня, но на этот раз он не пугал.

Он был просто частью него.

Частью того, кто сидел рядом и предлагал свое решение для моих ночных кошмаров — простое, прямое и без лишних слов.

Машина Алана снова остановилась у знакомого большого дома. Мы вошли внутрь, и густой лавандовый воздух, как всегда, обволок меня с головой.

— Голодна? — спросил он, снимая куртку.

— Да, — кивнула я. — Дома ничего не поела, потому что... Психанула.

— Ну, пойдем, я тебя накормлю, — он повел меня на кухню.

В просторной кухне за столом сидел Итен. Он что-то пил из высокого бокала, и его губы были чуть покрасневшими. Увидев нас, он поднял взгляд и резко закашлялся, прикрывая рот сгибом предплечья.

— Привет, Луиза, — проговорил он сквозь кашель, его голос звучал немного приглушенно.

— Привет, — улыбнулась я ему в ответ, стараясь не показать, что заметила его странное поведение.

Алан, не обращая на него внимания, открыл холодильник, достал контейнер с чем-то, что выглядело съедобно, разогрел в микроволновке и поставил передо мной на стол.

Я села и принялась есть, чувствуя, как простой акт поглощения пищи понемногу возвращает меня к реальности.

Алан стоял рядом, прислонившись к столешнице, и наблюдал за мной своим тяжелым, спокойным взглядом.

— Ты бы хоть предупредил, — проворчал Итен, быстро убирая свой стакан со стола и поднимаясь на ноги. На его лице мелькнула досада.

— Мог догадаться еще когда услышал, как я заехал, — парировал Алан, не меняя позы. Его голос был ровным, но в нем чувствовался легкий укор.

— А я тут вообще мог прям из источника пить, — Итен бросил быстрый взгляд на меня, затем снова на Алана. — Как бы я это объяснил, а?

— Говорю тебе, — Алан слегка наклонил голову, — Мог догадаться по звуку машины. Не первый раз.

Итен что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, пожал плечами и, кивнув мне на прощание, вышел из кухни.

Весь их короткий диалог был наполнен какими-то скрытыми смыслами, отсылками к чему-то, что было мне непонятно.

Слово «источник» прозвучало особенно странно.

Я доедала свою еду, чувствуя, как любопытство и тревога снова начинают шевелиться внутри.

— Родители до сих пор на работе? — спросила я, доедая последний кусок.

— У них командировка, — коротко ответил он, все так же стоя у столешницы и наблюдая за мной.

— Поняла... — я кивнула, пытаясь сохранить беззаботный тон. — Мой папа тоже в командировке. — Я улыбнулась ему и отодвинула тарелку. — Спасибо, я наелась.

Его взгляд упал на почти полную тарелку, и его брови слегка сдвинулись.

— Ты съела мало.

— Я правда наелась, — настаивала я, чувствуя, как его забота начинает граничить с давлением.

Он не отступал. Его голос прозвучал ровно, но с оттенком непреклонности.

— Тебе надо набираться сил. Ты съела мало. Ешь еще.

В его тоне слышалось то же самое, что и в его объятиях — властная, почти инстинктивная потребность убедиться, что я в порядке, что я сильная, что с его «bomboane» все в порядке.

И в этой требовательной опеке снова сквозило что-то большее, чем просто забота о моем аппетите.

Я сдалась и под его пристальным взглядом доела все, что оставалось на тарелке. Он тем временем налил мне чаю, и я допила его до дна.

— Все, я правда наелась, — заявила я, отодвигая пустую чашку.

— Вот теперь ты молодец, — одобрительно кивнул он. — Если так мало ешь, то и на почве этого тебе может казаться всякая херня. Голодные галлюцинации — вещь известная.

Я встала из-за стола, и мой взгляд упал на пустой стакан Итена, все еще стоявший в раковине. По внутренним стенкам стекали густые, темно-красные подтеки.

— Итен, что ли, любит гранатовый сок? — указала я на него.

Алан, не глядя, взял стакан и подставил под струю воды, смывая красные следы.

— Есть такое, — бросил он через плечо. — Оставляет постоянно. Надоедает отмывать.

— Блять, пить хочу, дайте мне запас! — в кухню ворвался Кайл, его голос звучал хрипло и раздраженно.

Обычно спокойные, яркие глаза сейчас, когда он вошел, показались мне алыми, будто раскаленные угли. Но, увидев меня, он резко моргнул, и его радужки снова стали привычного темно-карего цвета.

— Ой, Луиза... Привет. — Он смущенно провел рукой по волосам. — Алан, налей мне воды, ради бога.

Алан, не говоря ни слова, достал из шкафа еще один стакан — высокий, из толстого стекла — и наполнил его водой из-под фильтра.

Он протянул его Кайлу, и тот жадно, большими глотками, начал пить, будто не пил несколько дней.

Я наблюдала за этим, и в голове снова зашевелилось неприятное, колючее чувство.

Слишком много странностей.

Слишком много мелких деталей, которые не складывались в нормальную картину.