Ультрамариновый свет Вегаса

Мы вернулись к его машине, молча уселись внутри. Он завел двигатель, и привычный гул заполнил салон.

— Тебе завтра на учебу? — спросил он, глядя на дорогу.

Я нахмурилась, пытаясь сообразить.

— А завтра будние дни? — растерянно переспросила я, полностью сбитая с толку чередой событий.

— Нет, — коротко ответил он.

— Значит, нет, — выдохнула я. — И зачем вообще спрашивал, если знал?

Он на секунду отвел взгляд от дороги, и его глаза встретились с моими. В них не было насмешки, лишь простая, прямая искренность.

— Голос хочу твой слышать и эмоции видеть.

Мое сердце пропустило удар, а затем застучало с такой силой, что, казалось, заглушило шум мотора.

— И куда мы сейчас? — спросила я, глядя на мелькающие за окном огни.

— Можем доехать до леса, — предложил он, плавно перестраиваясь в другой ряд. — Остановиться на смотровой площадке. Там, на обрыве, открывается вид на весь Вегас. Красиво.

— Можно, — я кивнула, и на мои губы сама собой легла улыбка.

Мысль побыть с ним наедине, вдали от всех, была слишком заманчивой.

— Мама не забеспокоится? — он бросил на меня быстрый взгляд. — Напиши ей.

— А, точно, спасибо, что напомнил, — я тут же достала телефон.

Набрала сообщение быстро, без лишних деталей:

— Мам, привет. Я гуляю, буду поздно. Не жди. Люблю!

Сунула телефон обратно в карман.

— Написала. Все, я в твоем полном распоряжении, — заявила я, снова поворачиваясь к нему.

— Не зарекайся такими словами, — парировал он, и в его голосе снова зазвучала хищная, сбивающая с толку нотка. — Особенно когда они такие громкие. — Он на секунду отвел взгляд от дороги, чтобы встретиться с моим. — Ты и так уже в моем полном распоряжении. Могла и не оповещать меня. Все равно никуда не денешься.

Я поджала губы и сузила глаза, пытаясь изобразить подобие возмущения, но внутри все переворачивалось от его прямолинейности.

Машина плавно остановилась на пустынной смотровой площадке на самом краю обрыва.

Мы вышли, и меня на мгновение сразило зрелище, открывшееся передо мной. Весь Лас-Вегас лежал внизу, как рассыпанная коробка с драгоценностями. Неоновые огни Стрипа, белые нити фонарей на улицах, мерцающие огни бесчисленных окон — все это сливалось в ослепительное, пульсирующее море света, утопающее в бархатной тьме пустыни.

Воздух был прохладным и чистым, и доносившийся снизу гул города казался приглушенным, словно до нас доходило лишь далекое эхо.

— Красиво, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд.

Он не ответил. Я почувствовала, как он подошел сзади, его руки легли мне на плечи, а затем скрестились на моей груди, притягивая меня спиной к себе.

Я откинула голову ему на плечо, и мы молча стояли так, глядя на горящий город, два маленьких островка тишины на краю шумного мира.

«А мы ведь даже не встречаемся официально...» — эта мысль пронеслась в голове, такая же яркая и четкая, как огни внизу.

И в этот момент его губы коснулись моих волос — легкое, почти невесомое прикосновение.

Затем они переместились к виску, оставив на коже чуть более долгий, теплый след.

Он вел себя так, будто я и вправду его девушка. Будто каждый мой вздох, каждое движение принадлежали ему по праву. В его прикосновениях не было вопроса, не было неуверенности. Была та же неоспоримая уверенность, что звучала в его голосе в машине.

Уверенность в том, что я — его.

И самое пугающее было то, что мое тело, мое сердце, кажется, уже согласились с этим, не дожидаясь моего формального разрешения.

— Тебе не холодно? — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихий и густой.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как его дыхание щекочет кожу. — Почему это мне должно быть холодно? Я же в кофте.

— Это хорошо, — произнес он, и я почувствовала, как его губы снова прикоснулись к моему виску, на этот раз чуть дольше, задерживаясь, словно он хотел запомнить температуру.

В его заботе не было ничего навязчивого. Это было скорее сканирование. Проверка состояния своего имущества. И от осознания этого по спине пробежали не мурашки холода, а странная, согревающая волна.

Он убеждался, что с тем, что он считал своим, все в порядке.

Алан мягко, но уверенно развернул меня к себе. Теперь я смотрела прямо в его глаза — такие светлые, почти нереальные в темноте, с темными ободками вокруг радужки. Он провел рукой по своим волосам, откидывая прядь с лица, и этот жест был на удивление нервным для него.

— Что? — прошептала я, чувствуя, как учащается пульс.

Он не ответил сразу, его взгляд скользил по моим чертам, изучая, запоминая.

— Смотрю на тебя, — наконец сказал он, и его голос был низким и немного хриплым. — Грех не смотреть на такую, как ты.

Я медленно отступила от него, сделав пару шагов к самому краю смотровой площадки. Под ногами был лишь бетонный парапет, а дальше — обрыв и бездна ночного города, уходящая вниз.

Я стояла, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, и смотрела в эту панораму огней, но уже не видела ее.

Спиной я ощущала его взгляд, тяжелый и пристальный. Он не последовал за мной. Он просто наблюдал, дав мне это пространство, но его присутствие было таким же осязаемым, как каменный парапет под моими ладонями.

Я смотрела вниз, в эту иллюминацию, и пыталась понять, что же именно я чувствую — головокружение от высоты или от той пропасти, что внезапно открылась между нами, наполненная невысказанными словами и его тихой, всепоглощающей силой.

— Иза.

— М-м? — я обернулась к нему, все еще стоя у самого края.

— Отойди от края, — его голос прозвучал ровно, но в нем ясно читался приказ. — Вдруг сорвешься.

— Хорошо, — без возражений согласилась я и сделала шаг, а затем еще один, возвращаясь к безопасности.

Он тут же закрыл расстояние между нами, подойдя так близко, что снова пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.

— Что? — спросила я, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение.

Вместо ответа его пальцы мягко коснулись моей щеки, и его ладонь, теплая и шершавая, легла на кожу. Он смотрел на меня с такой интенсивностью, будто пытался прочитать что-то глубоко внутри, заглянуть в самую суть.

Алан наклонился, и его губы коснулись моих без спешки, с непривычной нежностью. Они были мягкими и вопрошающими, дав мне время откликнуться. И я откликнулась — мои губы приоткрылись в ответ, позволяя ему углубить поцелуй.

Его руки скользнули с моих щек на затылок, пальцы вплелись в волосы, мягко, но уверенно удерживая меня в этом моменте. Поцелуй стал глубже, настойчивее, но в нем все еще не было той дикой ярости, что была в парке.

Было будто благовоние. Словно он не просто хотел меня, а познавал заново, открывая в каждом движении губ что-то новое. И я тонула в этом ритме, в его вкусе, в густом лавандовом облаке, что окутало нас обоих.

— Totuși, cu siguranță vei fi mai dulce decât vata de zahăr, — его шепот прозвучал прямо у моих губ на странном, мелодичном языке.( Все таки ты явно будешь слаще сахарной ваты )

Я оторвалась от поцелуя, удивленно моргнув.

— Что? Это какой язык?

— Румынский, — ответил он просто, его глаза все еще были прикованы к моим губам.

— Ты из Румынии? — не унималась я, пытаясь разгадать эту новую загадку.

— Нет, — он покачал головой. — Просто учил его.

— И что ты сказал? — настаивала я, чувствуя, как любопытство пересиливает все остальные эмоции.

Он на секунду задержал взгляд на мне, и в его глазах мелькнула тень насмешки.

— Сказал, что ты сладкая. Как сахарная вата.

Я рассмеялась, отступая на шаг и чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Это все из-за той дурацкой ваты, — отмахнулась я, пытаясь скрыть смущение. — Она везде осталась.

Но его слова, произнесенные на незнакомом языке, засели глубоко внутри.

Они звучали как тайна, как ключ к той части его жизни, которую он так тщательно скрывал.

И эта тайна манила еще сильнее.

— Мне нравится, — его голос прозвучал низко и властно, пока он снова притягивал меня к себе, на этот раз сильнее, почти грубо, не оставляя места для отступления. — Нравится этот вкус.

И прежде чем я успела что-либо сказать, его губы снова нашли мои. На этот раз в его поцелуе не было и намека на нежность.

Он был жадным, требовательным, словно он хотел слиться со мной воедино, впитать меня целиком. Его руки плотно обхватили мою талию, прижимая так, что я чувствовала каждый мускул его тела.

Я ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его спину, позволяя этому сладкому, лавандовому урагану унести меня прочь от всех мыслей и сомнений.

— Иза... — его голос сорвался на хриплый шепот, губы прижались к моей шее, оставляя горячий, влажный след. — Мне так охота тебя...

В голове у меня пронеслось:

«Так бери...» — и я, кажется, даже прошептала это вслух, потому что он резко оторвался, его дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Машина или тут? — выдохнул он, и его взгляд, темный и дикий, метнулся к его автомобилю, стоявшему в нескольких метрах. — На капоте...

Мысли путались, тело горело. Мысли о том, что нас могут увидеть, пронзили сознание, но были тут же сметены накатившей волной желания.

— Тут... — прошептала я, и это слово прозвучало как приговор и как освобождение одновременно.

Он подвел меня к капоту машины, его движения были быстрыми и точными. Его пальцы вцепились в пояс моих джинсов, и я, помогая ему, приподняла бедра, чтобы он стянул их вместе с трусами до колен.

Холодный металл капота обжег ладони, когда я уперлась в него, чувствуя, как он разворачивает меня к нему спиной.

Я слышала резкий звук молнии на его джинсах, и, обернувшись через плечо, увидела, как он, сжав в кулаке свой напряженный член, проводит им по моей промежности, скользя между влажных складок. От этого прикосновения у меня вырвался сдавленный выдох. А затем, без предупреждения, он вошел в меня — одним глубоким, заполняющим движением, от которого у меня потемнело в глазах и перехватило дыхание.

Из моего горла вырвался низкий, сдавленный стон, когда он начал двигаться.

Его ритм был неторопливым, но неумолимым, каждый толчок заставлял капот подо мной слегка поскрипывать. Он наклонился вперед, уперевшись горячим лбом в мою спину между лопаток, и его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало кожу.

Его руки лежали на моих бедрах, пальцы впивались в плоть, не оставляя сомнений в том, кто здесь задает темп.

Я сжала пальцами холодный металл капота, мои костяшки побелели, и я откинула голову назад, позволяя волнам нарастающего удовольствия смыть все, кроме ощущения его внутри меня и густого лавандового запаха, смешавшегося теперь с запахом пота и секса.

Его рука скользнула под мой топ, ладонь, шершавая и горячая, нашла грудь поверх чашечки бюстгалтера.

Он сжал ее почти грубо, и я ахнула, когда его пальцы зажали сосок, посылая по всему телу новый, острый разряд.

Затем он выпрямился во весь рост, не выпуская меня из железной хватки, и его движения ускорились, стали сильнее, почти яростными.

Каждый толчок теперь был глубже, властнее, заставляя меня вжиматься в холодный капот и стискивать зубы, чтобы не закричать. Воздух рвался из легких короткими, прерывистыми стонами.

— Покричи для меня... — его голос прозвучал хрипло и властно прямо у моего уха. — Не сдерживайся, Иза...

Удар бедрами, настолько сильный, что я чуть не вскрикнула.

— Я... — он впился зубами в мое плечо, приглушая свой собственный стон.

Удар бедрами, заставляющий капот аж подпрыгнуть.

— Хочу... — его пальцы впились в мои бедра почти до боли.

Удар бедрами, вышибающий душу.

— Слышать... — он выдохнул это слово, полное животной потребности.

Удар.

— Каждый... — его дыхание стало совсем прерывистым.

Удар.

— Стон.

И я не выдержала.

Сдавленный, хриплый крик вырвался из моей груди, подхваченный его ритмом. Я больше не сдерживалась, отдаваясь волне, которая накрывала с головой, а его имя стало моей молитвой и проклятием одновременно.

— Алан... — его имя срывалось с моих губ с каждым толчком, больше похожее на стон, чем на зов.

— М-м-м... — он гудел в ответ, низко и глубоко, как дикий зверь, и его бедра двигались с новой, почти болезненной силой. — Видишь, как хорошо... Когда ты не сдерживаешься... — его слова прерывались тяжелым дыханием. — Твой голосок так срывается... Мне охота тебя трахать... Словно я животное какое-то... Когда ты так стонешь...

Он впился зубами в мою шею, не кусая, а просто сжимая, и я чувствовала вибрацию его голоса прямо на коже.

— Это так... — он выдохнул, и его ритм стал хаотичным, сбившимся. — Такой кайф...

Его руки сжали мои бедра так сильно, что наутро, наверное, останутся синяки.

Он не играл в нежность.

Он брал то, что хотел, и мое тело отвечало ему той же дикостью, каждый стон подливая масла в огонь его животной страсти.

Алан издал внезапный, сдавленный стон, больше похожий на рычание — будто ему было невыносимо больно, но он цеплялся за каждую секунду этого ощущения.

Его тело на мгновение дрогнуло, и я почувствовала, как его член пульсирует внутри меня, но он не кончил. Вместо этого он лишь сильнее впился пальцами в мои бедра и продолжил, его ритм стал еще более неистовым, будто эта вспышка лишь разожгла его еще сильнее.

«Неужели он может так продолжать часами?» — пронеслось у меня в голове сквозь туман наслаждения.

А моя собственная волна уже подбиралась к пику, сжимая низ живота горячими спазмами.

Движения Алана стали похожи на прилив — мощные, ритмичные, неумолимые. Но та первобытная ярость, с которой он входил в меня, никуда не ушла; она лишь слилась с этим новым, почти методичным ритмом, вышибая из меня последние остатки сознания.

Волна с силой, что мое тело выгнулось в немой судороге, а из горла вырвался сдавленный, хриплый вопль.

— Блять, ты так сжимаешься, Иза... — его голос прозвучал надтреснуто, почти с болью. — Такая влажность... Такое тепло, твою мать...

Он не стал замедлять ритм. Наоборот, почувствовав мои спазмы, он задвигался быстрее, еще яростнее.

— Давай, кричи, пожалуйста... — он прошептал, и его губы снова прижались к моей коже. — ... bomboane (конфетка)

Последнее слово он снова произнес на том незнакомом языке, и сейчас, в пылу страсти, оно прозвучало как самая развратная, самая нежная ласка.

Алан с резким, почти болезненным стоном вырвался из меня в последний момент. Его тело напряглось в мощной судороге, и я почувствовала, как горячие капли его семени брызнули на холодный металл капота и мою оголенную кожу, оставляя влажные, липкие полосы.

Он тяжело рухнул на меня, его грудь прижалась к моей спине, а горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу между лопаток.

Мы стояли так несколько секунд, оба дрожащие и опустошенные, в тишине, нарушаемой только нашим тяжелым дыханием и далеким гулом города внизу.

— Стой тут, — коротко бросил он, его голос был хриплым от напряжения.

Отстранившись, он быстро застегнул свои джинсы и, достав из машины пачку влажных салфеток, вернулся ко мне.

Он не говорил лишних слов. Аккуратно, с сосредоточенным видом, он вытер с моей кожи и джинсов следы нашей близости. Затем присел на корточки и, взявшись за пояс моих джинсов, сам натянул их на меня вместе с трусами, его движения были практичными и лишенными стеснения.

Поднявшись, он развернул меня к себе. Его ладонь легла мне на щеку, пальцы ушли в волосы у виска, и он наклонился, чтобы поцеловать меня.

На этот раз поцелуй был совсем другим — медленным, нежным, почти благодарным.

В нем не было и тени той животной ярости, что была минуту назад, лишь глубокая, успокаивающая нежность, которая заставила мое перегруженное сердце сжаться по-новому.

Он притянул меня к себе, обвив руками так крепко, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Моя голова оказалась прижатой к его груди, и я услышала, как его сердце отчаянно колотится — тот же бешеный ритм, что и у меня.

Он опустил лицо, и я почувствовала, как его губы и нос уткнулись мне в макушку, в самую гущу волос. Он не шевелился, просто дышал — глубоко, неровно, будто пытаясь вдохнуть мой запах, смешавшийся с его собственным, и запечатлеть этот миг.

Машина Алана бесшумно подкатила к моему дому и замерла у тротуара. Глуша двигатель, он повернулся ко мне.

— Спасибо за прогулку, — сказала я, и на мои губы сама собой легла счастливая, немного застенчивая улыбка.

Он не ответил словами. Вместо этого его пальцы мягко обвили мою руку, поднесли ее к своим губам, и он поцеловал ладонь — долгим, нежным касанием, от которого по коже пробежали мурашки.

— Сладких снов, bomboane, — прошептал он, и это странное, ласковое слово снова прозвучало как самый интимный секрет.

— Сладких снов... — выдохнула я, все еще чувствуя жар его губ на своей коже.

Я вышла из машины и, закрывая дверь, помахала ему рукой. Он коротко кивнул в ответ, и машина плавно тронулась с места, растворяясь в ночи.

А я пошла к дому, и вся внутри была наполнена странным, согревающим спокойствием.

Несмотря на всю сегодняшнюю ярость, страсть и тревогу, душа моя была тихой и теплой, будто нашла, наконец, место, где можно укрыться.