Глава 16: Проклятие крови
После гибели Владислава мы вернулись в город.
Замок в горах остался позади — как убежище, как память, как место, где мы победили древнее зло. Но жизнь продолжалась, и она требовала ответов на вопросы, которые мы откладывали.
Лила поселилась у меня. Моя стерильная квартира на двадцать седьмом этаже наполнилась её красками, холстами, запахом скипидара и жизни. Кай снял квартиру этажом ниже — чтобы быть рядом, чтобы помогать, чтобы просто существовать в её орбите.
Мы пытались строить отношения. Странные, невозможные, на троих. Это было трудно. Иногда невыносимо. Но Лила умудрялась находить баланс, делить своё время, свою нежность, свои взгляды так, что ни я, ни Кай не чувствовали себя обделенными.
Я ревновал. Конечно, ревновал. Но учился справляться.
Однажды ночью, когда Кай ушел на охоту, а Лила рисовала при свечах, я решился задать вопрос, который мучил меня давно.
— Лила, — сказал я, — ты никогда не спрашивала, почему я не пью человеческую кровь.
Она подняла голову от холста.
— Думала, это твой выбор.
— Это не выбор. Это проклятие.
Я встал, подошел к окну. Город внизу сиял огнями — живой, равнодушный, прекрасный.
— Когда меня обратили, я думал, что стать вампиром — это сила. Быстрота, вечность, неуязвимость. Но мне не сказали о цене.
— О какой цене?
— Я чувствую боль своих жертв, — повернулся я к ней. — Каждый раз, когда я пью кровь, я чувствую всё, что чувствует человек. Его страх, его агонию, его последние мысли. Это не просто голод — это пытка.
Лила отложила кисть.
— Поэтому ты пьешь кровь животных?
— Да. С ними легче. Их боль короче, проще. Но голод не уходит. Он просто становится тупым, ноющим. Как старая рана.
— А когда ты пил мою кровь?
Я подошел, сел рядом.
— Твоя кровь... другая. Когда я пью её, я чувствую не боль, а жизнь. Твои воспоминания, твои чувства, твою душу. Это похоже на... исцеление. Впервые за восемьсот лет я чувствую себя живым, когда пью.
— Так почему же ты не пьешь чаще?
— Потому что боюсь, — признался я. — Боюсь привыкнуть. Боюсь, что без твоей крови снова стану пустым. Боюсь, что однажды не смогу остановиться и выпью тебя до дна.
Лила взяла мою руку.
— Дэймон, я доверяю тебе. Ты сильнее своей жажды.
— Ты не понимаешь, — покачал я головой. — Жажда — это не просто желание. Это инстинкт, древнее голода. Он просыпается, когда ты рядом. Особенно когда ты спишь, когда твоя кровь бьется так близко...
— И ты справляешься.
— Пока да.
Она помолчала, потом спросила:
— А что, если я дам тебе крови добровольно? Не мало, а много? Чтобы ты напился досыта?
— Лила...
— Я хочу понять, каково это — быть тобой. Хочу почувствовать твою боль, твою вечность. Если моя кровь дает тебе жизнь, может, и мне она даст что-то?
— Это опасно.
— Всё опасно, — улыбнулась она. — Но я уже не та испуганная девушка из переулка.
Я смотрел на неё и видел — она изменилась. Стала сильнее, увереннее, мудрее. Кровь предков говорила в ней.
— Хорошо, — сказал я. — Но не сегодня. Сначала я расскажу тебе всё. О себе, о своем прошлом, о том, почему я стал тем, кто я есть.
— Я слушаю.
Я начал рассказ. О детстве в Нортумбрии, о замке на скале, о войне, которая уничтожила мою семью. О встрече с древним вампиром, который дал мне выбор — смерть или вечность. О первых годах, полных крови и ужаса, когда я убивал, не задумываясь. О Марии, которую любил и потерял из-за Кая. О трехстах годах одиночества, когда я пытался искупить вину, питаясь только животными.
— Я убил сотни людей, Лила, — закончил я. — Может, тысячи. Я не считал. Я был чудовищем. И до сих пор ношу это в себе.
Она слушала молча, не перебивая. Когда я закончил, она подошла и обняла меня.
— Ты не чудовище, — сказала она твердо. — Чудовища не мучаются совестью. Чудовища не спасают девушек в переулках. Чудовища не любят.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — она подняла голову, посмотрела в глаза. — Потому что я вижу тебя. Настоящего. Того, кто прячется за восемьюстами годами боли. И я люблю его.
Я прижал её к себе. Внутри что-то таяло — лед, сковывавший сердце веками.
— Спасибо, — прошептал я. — За то, что ты есть.
В ту ночь она сама пришла ко мне в комнату. Села на край кровати, посмотрела долгим взглядом.
— Я хочу, чтобы ты пил, — сказала она. — Не мало. Столько, сколько нужно. Я хочу знать, каково это — быть с тобой по-настоящему.
— Лила...
— Я не боюсь.
Я больше не мог сопротивляться. Я привлек её к себе, провел губами по шее — туда, где билась жилка. Вдохнул запах — терпкий, сладкий, живой.
— Ты уверена?
— Да.
Я укусил.
Кровь хлынула в рот — горячая, живая, невозможная. Я пил и чувствовал, как мир вокруг меняется. Краски становились ярче, звуки — четче, мысли — яснее. Я чувствовал её — всю, без остатка. Её детство, её боль от потери родителей, её одиночество, её радость от встречи со мной. Я чувствовал, как она любит — меня, Кая, жизнь. Я чувствовал её душу.
И вдруг понял: я тоже меняюсь. Проклятие, которое мучило меня восемьсот лет, исчезало. Вместо боли жертв я чувствовал только любовь. Только благодарность. Только жизнь.
Я оторвался от её шеи. Рана уже затягивалась. Лила смотрела на меня расширенными глазами.
— Ты... — прошептала она. — Ты светишься.
— Что?
— Твои глаза. Они горят. Но не красным — золотом.
Я подошел к зеркалу. Из глубины на меня смотрел я — но другой. Глаза действительно светились золотом, а не привычным вампирским багрянцем.
— Проклятие снято, — понял я. — Твоя кровь... она исцелила меня.
Лила улыбнулась.
— Я же говорила: я для тебя — исцеление.
Мы просидели до рассвета, обнявшись. А когда солнце поднялось, я впервые за восемьсот лет не спрятался в подвал. Я стоял у окна и смотрел, как золотые лучи заливают комнату.
Они не жгли. Они грели.
— Лила, — сказал я тихо. — Ты сделала невозможное. Ты вернула мне человечность.
Она подошла, встала рядом.
— Значит, теперь мы можем быть вместе. По-настоящему.
— Да, — ответил я. — Теперь можем.