Глава 3: Два зверя
Я не спал.
Вампиры вообще не спят, но ту ночь я провел в особом состоянии — между бодрствованием и тем внутренним омутом, куда проваливаешься, когда воспоминания становятся слишком тяжелыми. Я лежал в своей стерильной квартире, смотрел в потолок и видел перед собой только её лицо. Лилу. Её глаза, её губы, её пальцы, пахнущие краской.
И Кая. Его улыбку. Его обещание.
Кай не шутил. Кай никогда не шутил, когда дело касалось охоты. Для него каждая красивая женщина была дичью, каждая игра — смертельной. Я знал это лучше других. Потому что когда-то мы были друзьями.
Это было в Венеции. Пятнадцатый век. Я тогда ещё не научился контролировать жажду, ещё верил, что можно быть вампиром и сохранить человечность. Кай появился в моей жизни как вихрь — красивый, дерзкий, безумно живой для мертвеца. Он смеялся над моими терзаниями, учил меня охотиться, пить, забывать. Мы бродили по ночным каналам, убивали венецианских аристократов и пили их кровь из хрустальных бокалов. Это было весело. Это было чудовищно.
А потом была Мария.
Она была дочерью дожа. Золотоволосая, синеглазая, с кожей, пахнущей апельсинами. Я полюбил её с первого вздоха — её запах, её смех, её живую, горячую душу. Я не пил её кровь. Я просто смотрел на неё часами, спрятавшись в тени её балкона.
Кай узнал. Кай решил, что это забавно.
Он соблазнил её за три дня. Я не знаю, что он ей обещал, какие сказки рассказывал. Знаю только, что в полнолуние я нашел её в его объятиях, с прокушенным горлом, пустую, мёртвую. Он пил её, глядя мне в глаза и улыбаясь.
— Ты слишком медленный, друг мой, — сказал он тогда. — В этом мире нужно хватать. Или тебя схватят.
Я убивал его потом. Долго, страшно, с наслаждением. Разрывал его тело на куски, сжигал, развеивал пепел над лагуной. Я думал, что убил.
Но Кай был древним. Кай был хитрым. И через сто лет я встретил его в Париже — живого, здорового, с новой игрушкой в руках. Оказывается, у него был двойник. Оказывается, он подставил вместо себя другого вампира, похожего, как брат. А сам сбежал, спрятался, переждал.
С тех пор мы не разговаривали. Не дрались. Просто расходились в разные стороны, если видели друг друга. До сегодняшней ночи.
До Лили.
Я сел на кровати. За окном уже стемнело — очередной вечер опустился на город, принося с собой прохладу и запахи. Где-то внизу сигналили машины, смеялись люди, жила своей жизнью ночь. А я думал только об одном: Кай уже там. У её дома. У её окон.
Я встал и вышел, даже не одевшись — просто в чёрных джинсах и тонкой рубашке. Ветер ударил в лицо, когда я прыгнул с балкона двадцать седьмого этажа. Приземление на крышу соседнего дома, ещё один прыжок, ещё. Я летел над городом, как тень, как кошмар, как древнее проклятие, которое наконец нашло цель.
Я успел.
Он стоял в том же переулке, где я спас Лил. Стоял и смотрел на её окна. В руках у него была роза — алая, почти чёрная в темноте. Изысканный жест для изысканного убийцы.
— Кай, — мой голос разрезал ночь, как нож.
Он обернулся. Улыбнулся. Красивое лицо, гладкое, без единой морщинки — только в глазах застыла древняя, тёмная мудрость.
— Дэймон. Я думал, ты появишься раньше. Стареешь, друг мой?
— Я не друг тебе.
— Обида за венецианскую шлюху? — он поднял бровь. — Прошло пятьсот лет, Дэймон. Пора бы простить.
Я шагнул к нему. Между нами было метров десять, но воздух уже звенел от напряжения.
— Не смей называть её так.
— А как её называть? — Кай усмехнулся. — Она была человеком. Едой. Игрушкой. Ты слишком серьёзно относишься к смертным, друг мой. Они как бабочки — красивые один вечер, а утром — пыль.
— Заткнись.
— Или что? — он шагнул навстречу. Мы стояли друг напротив друга, и даже воздух, казалось, загустел от нашей ненависти. — Убьёшь меня? Попробуй. Но сначала ответь: ты уже попробовал её кровь?
Я молчал.
— Не пробовал, — догадался Кай. В его глазах вспыхнул интерес. — Ты даже не поцеловал её? Нет, поцеловал. Я видел. Но не пил. Почему, Дэймон? Боишься, что не остановишься? Боишься, что она слишком сладкая?
— Она не для тебя.
— Она для того, кто первый возьмёт, — Кай приблизился вплотную. От него пахло кровью и сандалом. — А я люблю быть первым. Помнишь Марию? Ты смотрел на неё месяцами. А я взял за три дня. И с этой будет так же. Только на этот раз я не убью её сразу. Нет, такую кровь надо пить медленно. Глоток за глотком. Растягивая удовольствие.
Я ударил первым.
Мой кулак встретился с его челюстью с такой силой, что Кай отлетел к стене и пробил её. Кирпичи посыпались, поднялась пыль. Я прыгнул следом, в пролом, в темноту подвала, куда он упал.
Мы дрались как звери. Без правил, без чести, без пощады. Я рвал его плоть, он — мою. Мы ломали друг другу кости, которые срастались через секунду, мы вырывали куски мяса, которые затягивались на глазах. Это была древняя, первобытная схватка двух хищников, делящих территорию.
— Она моя! — рычал я, вдавливая его голову в бетонный пол.
— Она ничья, пока жива! — Кай вывернулся и полоснул меня когтями по лицу. — И ты не посмеешь её обратить! Ты слишком труслив для этого!
Я замер.
Он попал в точку. В самое больное. Я действительно боялся. Боялся обратить её в вампира — обречь на вечность без солнца, на вечный голод, на вечные потери. Боялся оставить человеком — позволить состариться и умереть, пока я буду стоять у её могилы. Боялся пить её кровь — потому что знал, что не смогу остановиться.
Кай воспользовался моим замешательством. Он ударил меня в грудь, отбросил к стене и вскочил на ноги.
— Видишь? — прошипел он, вытирая кровь с разбитой губы. — Ты слаб. Ты всегда был слаб из-за своих сантиментов. Она почувствует эту слабость и выберет меня. Потому что я не боюсь быть тем, кто я есть. Я — хищник. А ты — прирученный пёс, который притворяется, что он всё ещё волк.
Он шагнул к выходу из подвала.
— Кай, — мой голос остановил его. — Если ты тронешь её, я найду способ убить тебя по-настоящему. Я узнаю, где ты прячешь свои двойники. Я найду твой истинный след. И тогда даже твой род не спасёт тебя.
Кай обернулся. В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Посмотрим, Дэймон. Посмотрим, кто из нас сильнее, когда речь зайдёт о выборе. Она сама решит, с кем идти. А пока... передай ей розу. Скажи, что это от тайного поклонника.
Он бросил цветок, и тот упал в пыль между нами. Когда я поднял голову, Кая уже не было.
Я вышел из подвала, стряхивая пыль с одежды. Раны затягивались, кости срастались, но в груди осталась тупая, ноющая боль. Он прав. Он всегда прав в главном. Я боюсь. Я так боюсь потерять её, что могу потерять, даже не начав бороться.
Я посмотрел на окна Лили. Свет горел. Она не спала.
Я поднял розу. Красную, как кровь. Как её кровь. Как моё проклятие.
И вошёл в подъезд.
— Ты подрался? — Лила стояла в дверях, в той же мастерской, заваленной холстами. На ней была огромная футболка и смешные носки с совами. Она смотрела на мою разорванную рубашку, на кровь на лице (мою или Кая — уже не разобрать), и в её глазах не было страха. Только удивление и лёгкая тревога.
— Пустяки, — сказал я. — Не обращай внимания.
— У тебя лицо в крови. Проходи, я обработаю.
— Лила, я...
— Проходи, я сказала.
Я зашёл. Она усадила меня на тот же диван, где мы сидели вчера, и принесла аптечку. Вата, перекись, пластыри. Человеческие игрушки. Мои раны затянутся через полчаса сами, но я позволил ей водить ваткой по моей щеке, позволил прикасаться, позволил заботиться.
— Кто это был? — тихо спросила она, промокая кровь.
— Тот, о ком я тебя предупреждал. Кай.
Она замерла на секунду, потом продолжила.
— Он приходил к тебе?
— Ко мне. И к тебе. Он следит за тобой, Лила. Я не хочу тебя пугать, но ты должна знать: он опасен. Опаснее, чем те бандиты в переулке. Намного.
— Чем же?
Я посмотрел ей в глаза. Такие чистые, такие доверчивые. Как объяснить ей, кто он? Как объяснить, кто я?
— Он не человек, — сказал я. — Как и я.
Она не отшатнулась. Только ватка в её руке дрогнула.
— Я знаю, — тихо ответила она.
— Что?
— Я знаю, что ты не человек, — повторила Лила. — С первой секунды, как увидела тебя в переулке. Люди так не двигаются. У людей не бывает таких глаз. И люди не пахнут... не пахнут ночью.
— И тебя это не пугает?
Она улыбнулась. Грустно, понимающе.
— Меня пугает только одно: что ты уйдёшь и не вернёшься. Остальное... я художница, Дэймон. Я всю жизнь рисую то, чего не видят другие. Я привыкла к теням.
Я взял её лицо в ладони. Опять этот жест — такой естественный, такой необходимый. Она не отстранялась, только прикрыла глаза.
— Я не уйду, — пообещал я. — Пока ты хочешь, чтобы я был рядом.
— Хочу, — выдохнула она. — Очень хочу.
Я поцеловал её. Медленно, бережно, стараясь не дать волю той тьме, что клокотала внутри. Её губы пахли мятой и чем-то родным. Домом. Местом, где можно спрятаться от вечности.
Ночь прошла незаметно. Мы говорили. Обо всём и ни о чём. Она показывала мне свои картины — удивительные, полные света даже в самой глубокой тьме. Я рассказывал ей о Венеции, о Париже, о войнах, которые видел, о королях, которых знал. Я не говорил об убийствах. Не говорил о жажде. Но она, кажется, и так всё понимала.
Перед рассветом, когда небо начало светлеть, я встал.
— Мне пора.
— Останься, — попросила она. В который раз.
— Не могу. Солнце...
— У меня есть комната без окон, — перебила она. — Кладовая. Там темно, даже днём.
Я посмотрел на неё. Она не шутила.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил я. — Если я останусь, я буду здесь, когда ты проснёшься. Я буду рядом. И каждую ночь буду возвращаться. Ты станешь зависима от меня. А я — от тебя. Это опасно, Лила.
— Я знаю, — она взяла меня за руку. — Но я устала быть одна. Устала бояться темноты. С тобой... с тобой я не боюсь.
Я закрыл глаза. Внутри боролись тысячелетний инстинкт самосохранения и что-то новое, тёплое, ради чего хотелось рискнуть.
— Покажи, где эта комната.
Она улыбнулась — светло, по-детски радостно — и потащила меня вглубь квартиры. Кладовая оказалась маленькой, тесной, заваленной старыми холстами и коробками. Но там действительно не было окон. И там пахло ею.
— Подожди, — Лила принесла плед, постелила на пол. — Здесь неудобно, прости.
— Мне не нужно удобство, — ответил я. — Мне нужно только быть рядом.
Она ушла спать в свою комнату, а я остался в кладовой. Сидел на пледе, смотрел в темноту и слушал, как бьётся её сердце за стеной. Удивительное чувство — покой. Я почти забыл, каково это.
Утром, когда солнце залило город, я услышал шаги. Дверь приоткрылась, и Лила просунула голову.
— Спишь?
— Я не сплю, — ответил я. — Никогда.
— Можно к тебе?
Я не ответил — просто подвинулся. Она забралась ко мне на плед, прижалась, уткнулась носом в плечо. От неё пахло сном и теплом. И кровью — тонко, маняще, невыносимо.
— Не бойся, — прошептала она. — Я доверяю тебе.
— Это самое страшное, — ответил я. — То, что ты доверяешь.
Мы лежали так весь день. Она спала, я смотрел на неё. И впервые за сотни лет мне не хотелось пить. Только смотреть. Только чувствовать её рядом.