«Два хищника и одна душа»

Её квартира пахла так же, как её кровь. Скипидар, масло, старая бумага и что-то сладкое — может быть, ваниль, может быть, просто она сама.

Я стоял в прихожей, чувствуя себя незваным гостем на празднике жизни. Чёрт, я и был незваным гостем. Монстр, переступивший порог дома смертной.

— Проходите, — её голос доносился из глубины квартиры. — Я сейчас.

Я прошел в комнату. Большая мастерская, залитая лунным светом. Холсты на подрамниках, тюбики с краской, банки с кистями. Мольберт посредине, и на нём — недописанная картина.

Я подошел ближе. И замер.

На картине была ночь. Та самая ночь, когда я спас её. Я узнал стену с граффити, узнал асфальт, узнал тени. И фигуру в центре. Высокую, темную, стоящую спиной к зрителю.

Она рисовала меня.

— Я пишу по памяти, — раздалось за спиной. — Получается не очень. Вы были в тени, я не разглядела лица.

Я обернулся. Лила стояла в дверях, закутанная в длинный халат, босая, с распущенными волосами. Без косметики, без прикрас — просто женщина посреди ночи. Самая красивая из всех, кого я видел.

— Зачем вы пришли? — спросила она. В голосе не было страха. Только любопытство и лёгкая хрипотца со сна.

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, чтобы предупредить.

— О чем?

Я сделал шаг к ней. Она не отшатнулась. Ещё один шаг — и я стоял так близко, что мог коснуться её. Запах ударил в голову, и я зажмурился на секунду, прогоняя наваждение.

— О том, что мир опаснее, чем вы думаете, — сказал я. — О том, что не все, кто выходят на охоту ночью — люди. О том, что тот красивый мужчина, который приходил к вам сегодня... он не тот, кем кажется.

Она моргнула.

— Вы про Кая? Откуда вы...

— Я знаю его, — перебил я. — Давно и очень хорошо. И я знаю, что ему нужно от вас. Не давайте ему того, что он просит.

— Он просил разрешения написать мой портрет, — тихо сказала Лила. — Сказал, что собирает коллекцию картин современных художников. Предлагал деньги.

Я усмехнулся. Кай и его коллекция. Коллекция душ, которые он выпивает.

— Не верьте ему. Он не коллекционер картин.

— А кто же?

Я молчал. Как объяснить смертной, что мы — вампиры? Что мир теней реален, что монстры ходят по улицам, что луна освещает не только романтические свидания, но и кровавые пиршества?

— Вы странный, Дэймон, — Лила подошла к мольберту, провела пальцем по недописанной фигуре. — Вы спасаете меня, потом исчезаете, потом следите за мной? Я ведь знаю. Я чувствовала, что кто-то смотрит. Это были вы?

Я кивнул. Не было смысла врать.

— Почему?

— Не могу объяснить.

— Попробуйте.

Я смотрел на неё. На свет луны, запутавшийся в волосах. На тени под глазами — она мало спит, моя художница. На тонкие пальцы, испачканные краской. На губы, чуть приоткрытые в ожидании ответа.

— Вы пахнете жизнью, — сказал я. — Так сильно, что это больно. Я не могу дышать рядом с вами, но и уйти не могу. Это как наркотик. Как проклятие.

Она не испугалась. Не отшатнулась. Только смотрела своими огромными глазами, в которых отражалась луна.

— Кто вы, Дэймон?

— То, чего боится Кай, — ответил я. — То, что люди называют чудовищами. То, от чего матери прячут детей. Я стар, Лила. Старше этого города, старше этой страны, старше большинства деревьев в этом парке. И я не человек.

Я ждал крика. Ждал, что она побежит к двери, вызовет полицию, начнет кричать. Вместо этого она сделала то, чего я никак не ожидал.

Она подошла и коснулась моего лица.

Её пальцы — теплые, живые, пахнущие краской — легли на мою щеку. Я замер. Тысячу лет ко мне не прикасались вот так — нежно, без страха, без желания убить или быть убитой.

— Вы холодный, — прошептала она. — Совсем холодный.

— Потому что во мне нет жизни, — ответил я. — Только её имитация.

— Но вы спасли меня. Чудовища не спасают.

— Чудовища — это те, кого сделали такими. Я пытаюсь не быть чудовищем. Иногда получается.

Она улыбнулась. В лунном свете её улыбка была прекраснее всего, что я видел за восемь столетий.

— Можно я нарисую вас? Не тень. Настоящего.

Это был самый странный вечер в моей жизни. Я, восьмисотлетний вампир, сидел на продавленном диване в мастерской смертной девушки, пока она рисовала меня углем на большом листе бумаги. Мы молчали. Иногда она просила повернуть голову, иногда — посмотреть в сторону. Я слушал, как бьется её сердце, как кровь бежит по жилам, и сходил с ума от желания и ужаса одновременно.

— Готово, — сказала она через час.

Я подошел посмотреть. На меня смотрел я. Не монстр, не хищник, не тень. Человек. Уставший, древний, одинокий человек с глазами, в которых застыла вечность. Она увидела во мне то, что я сам давно забыл.

— Вы видите не то, что есть, — сказал я хрипло. — Вы видите то, что хотите видеть.

— Я вижу правду, — ответила Лила. — Вы не чудовище, Дэймон. Вы просто очень устали.

Я не выдержал. Шагнул к ней, взял её лицо в ладони. Холодные, мертвые ладони на её живой коже. Она не отстранилась, только прикрыла глаза.

— Ты не понимаешь, — прошептал я. — Я могу убить тебя одним движением. Могу выпить всю кровь до капли, и ты даже не успеешь испугаться. Могу...

— Можешь, — перебила она. — Но не сделаешь.

— Откуда такая уверенность?

Она открыла глаза. В их глубине плескалась та же тьма, что и в моих, только человеческая, смертная, уязвимая.

— Потому что я тоже знаю, что такое быть чужой, — тихо сказала она. — Я тоже ношу маску. Я тоже притворяюсь, что всё в порядке, когда внутри — пустота. Мы похожи, Дэймон. Только ты бессмертный, а я... я просто умру однажды.

Я хотел сказать ей, что она не умрет. Что я не дам ей умереть. Что готов защищать её до последнего вздоха, даже если этот вздох будет моим.

Вместо этого я поцеловал её.

Её губы были теплыми. Живыми. Пахли чаем и чем-то сладким. Я целовал её, и внутри меня рушились стены, которые я строил веками. Голод отступил, сменившись чем-то другим. Чем-то, что я не смел назвать.

Она ответила. Прижалась ко мне, обвила руками шею, запустила пальцы в мои волосы. Её сердце билось где-то рядом, и я слышал каждый удар, каждую ноту этой дикой, прекрасной симфонии жизни.

Когда мы оторвались друг от друга, в комнате посветлело — луна вышла из-за туч и залила всё серебром.

— Оставайся, — прошептала она. — До утра.

— Я не могу, — ответил я. — Рассвет...

— Ты боишься солнца?

— Я боюсь тебя.

Она улыбнулась той же улыбкой — понимающей, тёплой, опасной.

— Останься, — повторила она. — Я хочу проснуться и увидеть тебя рядом.

Я остался.

Мы лежали на её узкой кровати, заваленной подушками и пледами. Я обнимал её, вдыхал запах её волос, слушал, как затихает сердце, когда она проваливается в сон. Никогда за тысячу лет я не чувствовал такого покоя.

А за окном, в тени соседнего дома, стоял Кай. Я чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение грозы. Он смотрел на окна, за которыми мы лежали, и улыбался своей красивой, мерзкой улыбкой.

Игра началась.

Я прижал Лил крепче. Завтра я решу, что делать с Каем. Завтра я придумаю, как защитить её. Завтра я стану тем, кем должен быть — хищником, воином, убийцей.

Сегодня я просто хотел побыть человеком. Хотя бы несколько часов.

Перед рассветом, когда небо начало светлеть, я поцеловал её в висок и бесшумно ушел. Она спала и не заметила моего ухода. Так было лучше. Так было правильно.

Я вышел во двор, и первые лучи солнца уже золотили крыши. Я спрятался в подворотне, глубоко в тени, и смотрел, как просыпается город. Как загораются окна, как выходят первые прохожие, как жизнь начинается заново.

Где-то там, на третьем этаже, спала моя Лила. Моя погибель. Моё спасение. Моё безумие.

Я знал, что Кай не отступится. Знал, что грядет битва. Знал, что могу её потерять, даже не успев обрести.

Но впервые за восемьсот лет мне было за что бороться.