Сквозь тишину...

К концу восьмого класса от нашей дружбы осталась только видимость. Люди, которые знали друг друга наизусть, стали чужими. Я не понимала, что сделала не так. Почему он стал, как все? Просто ушёл. Молча. Быстро. Без сожаления.

Боль, что сидела во мне, невозможно описать словами. Я не знала, куда деться, чтобы выпустить то, что пряталось так глубоко. Это была боль, оставляющая шрамы в сердце и отдающаяся слезами в глазах.

Где-то я слышала, что моральную боль можно заглушить физической. Тогда я и решилась.

Я разобрала точилку, достала новое маленькое лезвие. Провела им по запястью. Шипела от боли, но чувствовала облегчение. Шрамы стали моей тайной, которую было легко скрыть — просто надев кофты с длинным рукавом. Один день. Второй. Потом это стало привычкой.

Больно, но не так сильно, как когда я смотрела на него.

Я всё ещё следила за ним на уроках. Иногда он ловил мой взгляд, и на секунду наши глаза встречались. Доли секунды хватало, чтобы моё тело окутывало дрожью. Почему? Потому что в те моменты я ощущала его внимание. Хоть каплю. Хотя на самом деле всё было не так — и я поняла это слишком поздно.

Оставшийся год я просидела на последней парте второго ряда. А на моём старом месте теперь сидела она — Амелия.
Одноклассница. Красивая. С белоснежной фарфоровой кожей и русыми волосами, что отражали солнечные лучи. Зелёные глаза, как лес в рассветной дымке. Она всегда носила юбки, в отличие от меня. Любила читать, пока я бегала по гаражам. Смех у неё был звонкий, сказочный.

«Может, дело во мне?» — думала я, сравнивая себя с ней.
Я так сильно хотела вернуть Тома, что даже подумывала о перекраске волос. Но мама категорически запретила.

Однажды моя тайна раскрылась. Это было 24 мая — последний школьный день.

Мы устроили чаепитие. Девочки — в платьях, я — в брюках и оверсайз-свитшоте. Чувствовала себя «не такой». Будто я не девочка.
Том и Амелия о чём-то шептались у окна, пока я помогала накрывать на стол.

— Моника, сходи, промой тряпку и воду в ведре поменяй, — сказала классная.
Я вздохнула.
— И Тома возьми, пусть второе ведро захватит.

Мы встретились глазами. Амелия тоже смотрела — ревниво. Я знала, что он ей нравится. Но что чувствует он?

Мы вышли из класса. Я — с ведром. Он — с другим. Молчали.
Но Том первым нарушил тишину:
— Давай сюда.

— Кого? — удивилась я.

— Давно у тебя ведро человеком стало? — усмехнулся он, приподняв бровь.

Мне стало неловко.
— Не тяжело, я справлюсь, — соврала.

— Не сомневаюсь. Но, может, чуть-чуть гордость поубавишь?

Он остановил меня и потянулся за ведром. Был так близко, что я почувствовала его дыхание. Он будто нарочно задержался у моего лица.

Мы встретились взглядами. Мурашки пробежали по коже. Я отвела глаза. Он откашлялся и отвернулся.

До самого туалета я не могла забыть этот взгляд. Что это было? Ненависть? Не могла в это поверить. Это был мой Том. Он не мог ненавидеть. Он не мог смотреть на меня с ненавистью в глазах. Его глаза. Что в них было?

У раковины я промывала тряпку, не закатывая рукавов.

— У тебя духи, как у Амелии, — услышала я за спиной.

Я снова почувствовала его дыхание. Ноги будто подкашивались.
Он заметил. Он чувствовал.

— Она тебе нравится? — спросила я, стараясь говорить ровно.

— Кто? Амелия?

— Ну нет Я.

Он замолчал.
— Она хорошая, но... — он оборвал фразу и задержал взгляд на моих мокрых рукавах.

— Мон, тебе не мешает? — спросил он.

Я посмотрела на мокрую ткань.
— Нет.

— Дай помогу.

Он потянулся, чтобы закатать рукава. Я резко одёрнулась.
— Не надо!

Поздно. Он увидел. Шрамы. Линии боли.

Он застыл. Сделал шаг назад. Потом снова подошёл и взял мои запястья в ладони. Холодные пальцы касались кожи.

— Что это?.. — его голос был тихим, как шёпот.