14. Фестиваль.
«Слышишь? Это заблудившиеся духи хотят с тобой подружиться»
Тревожные завывания ветра разбудили меня третий раз за ночь. Мне и впрямь начинает казаться, что кто-то потусторонний пытается проникнуть в мою комнату. Когда-то, совсем давно, я действительно в это верила. И предпочла бы дружбу с каким-нибудь милым Каспером, нежели с новыми одноклассниками, брезгливо корчащимися от случайного соприкосновения с полукровкой.
Пугалки Хаори не срабатывали. Я частенько любила поболтать с ней перед сном. О всяком, что на ум приходило. Болтовня затягивалась, и Хори выдумывала страшилки о беспокойных душах, которых ни в коем случае нельзя будить.
Однажды ночью, сгорая от детского любопытства, я открыла окно, чтобы поздороваться с непрошеными. Осколки разлетелись, как пазлы сложной мозаики, когда его бешеным порывом ветра откинуло к стене. Хаори с ужасом вздрагивает, смотрит на меня остолбенелую, не понимающую, что только что произошло.
Больше о духах не было ни слова.
В горле пересохло. Лень слишком властна надо мной и не позволяет даже с кровати встать, не то что за водой пойти. Лежу так минут десять, двадцать. Жажда одолевает. Накидываю плед и босоногая спускаюсь по лестнице. Замираю на половине, когда улавливаю женский голос. Сначала решила, что это папа. Но вряд ли с его теперешней сменой у него найдётся времечко для телевизора. Он как вернётся с работы — вырубается.
А если это чокнутая соседка Чиеми-сан, живущая напротив? Эта женщина только спит и видит, как наш папа овдовеет. Часто приходилось замечать её жуткую физиономию, неотрывно наблюдающую за нашим домом. Она же ничего не замышляла?
На кухне какое-то движение, слышится шлепание тапок. Узнается мелодия, складывающаяся так небрежно и совсем неправильно, будто совершенно на другой лад. Удивляюсь, как я ее вообще различила.
— Лондонский мост падает-падает...
Худощавая девушка, талию которой обвивал большой алый бант, плавно покачивалась в такт своим напевам. Волнистые, идеально уложенные, в цвет блестящего антрацита волосы льются по плечам и сильно констатируют с молочным платьем-трапецией. Большие рукавички-прихватки, только подчеркивают всю хрупкость и воздушность девушки. Я будто очутилась в каком-то стереотипном сериале шестидесятых. И только-только, комично отметив, что здесь не хватает лишь тематической музыки, со всех четырёх сторон мои уши атаковал живой праздничный джаз. Оглядываясь в поисках этого орущего источника звука, я удивляюсь тому, как разъярённый папа ещё не спустился сюда с битой, и не сразу замечаю карие, цвета крепкого чая глаза под нависающими густыми бровями.
— Проснулась? — на осуждающем выдохе произнёс её низкий, атипичный для такого милого личика голос. — Чего в пижаме-то? Нам тут помощь нужна, — не дождавшись ответа, торопливо вставила она. — Переодевайся и начинай лепить онигири. Рис я уже отварила, — рукавички-прихватки вынимают из духовки подрумянившегося гуся и осторожно кладут его на стол. Тяжелый выдох, руки в боки, придирчивый взгляд снова целится в меня.
— Ты ещё здесь? — расстояние между нами быстро сокращается. — Что это с тобой? — наклоняется она, разглядывая мою обескураженную физиономию.
— Х-хори...
— Да? — вскинула она брови, значительно смягчившись и в лице, и в голосе. — С тобой все в порядке, Хана? — чуть погодя, рукавичка-прихватка летит на стол и меня небольно щёлкают по лбу. — Меньше по ночам надо задротить.
— Ха...
Звонок в дверь вырывает меня из трясины безволия. Только сейчас я осознала, что прилично долго не сдвигаюсь с одной точки.
— Мама, наверное. Иди открой, — заправив выбившуюся прядь за ухо и продолжив напевать ту странную мелодию, которая мне нисколько не нравилась, Хаори продолжила хозяйничать на кухне. — За одно подыши свежим воздухом, может, в себя придёшь.
Мне хотелось поинтересоваться насчёт её причудливого наряда, но как-то неестественно быстро, и, будто не по своему желанию, я перемещаюсь к двери, а пальцы уже лежат на ручке. Как давно саксофон прекратил витать по комнате? Оборачиваюсь, а вокруг никого. Словно и не было никогда. Тишина мертвецкая, да такая, что собственное дыхание кажется чьим-то чужим. Все погрязло во мраке. Дверь резко отворяется, приглашая в дом могильный холод, который нетерпеливо проник под кожу, сковал мышцы, пробирал до самых костей. Дальше нашей калитки ничего не разглядеть. Кругом чернь. Разве не ясное солнышко должно было озарить мне путь? В сознании восторжествовал какой-то жуткий диссонанс. И как давно я съехала с катушек?
Осторожно выхожу на крыльцо, чтобы осмотреться, в то время как все мои внутренности молят об обратном. Что-то невидимое поманило меня на задний двор. От острого приступа тревоги засосало под ложечкой.
— М-мам... — заворачиваю за угол, — это ты? — и замираю.
Горло больно сдавило, будто по нему сильно ударили. Не могу дышать. Смесь дичайшего ужаса, паники, безысходности и полной утраты надежды на спасение сдавили легкие. Сдавили до адской боли...
Что-то дёрнуло меня изнутри.
Привычный выбеленный потолок, сувенирный кот, махающий лапкой, моё сумасшедшее сердцебиение. Больно в груди. Пижама прилипла к мокрой спине, и в прохладном воздухе пробрало ознобом. Над верхней губой, на лбу тоже выступил пот. Не спеша поднимаюсь с кровати и, постояв так где-то минуту понимаю, что меня рвёт. На подкосившихся ногах тащусь в ванную и запираюсь в ней. Спустя половину часа издевательств над желудком, я с трудом выпрямляю ноги и нависаю над раковиной. Чувствую себя омерзительно. Будто дементоры всю душу выкачали. Заляпанное зеркало испугало своим отражением. Жёлто-синие оттенки чуть не вернули к унитазу. Синяки. Эти ужасные отметины под глазами, выдающие мою уже хроническую бессонницу. Слезы душат, но, проглотив их, я лишь гневно стискиваю зубы, проклиная всё то, что со мной происходит. Ледяная вода кое-как помогает прийти в себя.
Босая, укутанная шерстяным пледом, пытаюсь удобно разместиться на старом жёстком диване перед беззвучным телевизором. Поняв, что эта затея нервирует меня ещё больше, перемещаюсь на кухню в поисках женьшеня или, может быть, зверобоя. Горячий травяной чай должен поспособствовать моему спокойствию.
— Это всего лишь сон. Это сон, — вторю я после каждого обжигающего глотка.
Но того ведь не развидеть...
Она снова истекала кровью и умоляла меня бежать. Он опять сжимал окровавленные кулаки, оголяя эту зверскую нечеловеческую ухмылку.
Уложив отяжелевшую голову на сложенные руки, случайно задеваю взглядом фотографию, обрамленную дешевой деревянной рамой, которую я выиграла в школьном конкурсе. И почему она здесь?
— Возможно это того стоило, — заговорила я с портретом, не замечая, как губы плывут в мечтательной улыбке. — Я стала забывать, как ты выглядишь, не помню твой голос, а ещё скучаю по твоим потрясающим шоколадным кексам... Но... вспоминаешь ли ты нас? Меня? — и от улыбки уже ничего нет. — Тебе всё равно? Тогда просто скажи это... Скажи! Как-нибудь! Но дай понять, что мы тебе не нужны! Оставь меня в покое!
Мой сжатый кулак кувалдой стучит по столу. Вода в чашке пошла волнами. Срываюсь с места, оставив недопитый напиток, и возвращаюсь в свою комнату. Под кровать влезаю с большим трудом. Моя «выдающаяся» часть тела этому предательски препятствовала. Осевшая пыль на чёрной коробке из-под обуви раздражительно проскользнула в нос. Фыркнув пару раз, избавляюсь от крышки и начинаю перелистывать собранные купюры. Должно быть больше. Но рождественские подарки сами себя не купят. А ещё хотелось Кими за то шикарное платье отблагодарить.
— Не хватает.
Коробка летит в дурацкого кота, который не устаёт махать своей дурацкой лапой, жалкие купюры в общей сумме, которые не набирают даже и десяти тысяч йен, падают в забавном танце, приземляясь на мою распластавшуюся по полу тушу. И на секунду представляю себя самодостаточной, реализовавшейся в жизни женщиной, которая ни в чём себе не откажет. Вылетает истерический смех, который сменяется придушенным криком.
— Почему я должна делать это ради тебя?! — вырывается детская жалоба. — Просто скажи, что у тебя всё хорошо! Как же ты бесишь.
— Анэ-чан... — мягкий, чуть сонливый голосок сладко врывается в моё поехавшее сознание. — Тебе плохо?
— Да, — с остервенением осушила я повлажневшие веки рукавом пижамы, — могу я умереть?
— А на фейерверки мы не пойдём?
Глаза закатываются. И я собираю ленивый план, в котором заставляю себя выполнить спонтанно слетевшее обещание. Кто вообще ходит на эти бессмысленные фестивали? Да, забавно в детстве было поглазеть на эти ослепительные огоньки, втягивая носом кислый запах пороха. Внезапно вспыхивая, заполняют тебя бесчисленными эмоциями. А потом они исчезают. Прямо как люди.
***
Сырая погода и нехватка сна заставляют меня беспрестанно зевать. Тоору возмущается и бросается обидными фразочками, повторяя, что так я похожа на гиппопотама и на бабулю Танишу. Второе сходство больно ударило по самолюбию. В одну секунду брат не выдерживает и запускает свою маленькую пятерню мне в рот. Пару мгновений, и мы смотрим друг на друга, а потом смеёмся, как дети малые. Он-то понятно.
— Нэ-чан, куда мы идём? — Тоору замечает сменившийся маршрут и дергает меня за край куртки.
— Знаешь, кое-кто тоже очень любит фейерверки.
— Все любят фейерверки, — важно поправил младший. — Кто-то хочет пойти с нами? А кто? Кто, нэ-чан?
— Кими, — не стала я томить, зная, что от меня без конкретного ответа не отлипнут и что от услышанного имени у брата крышу снесет. Он просто без ума от неё. Как-то женится даже обещал.
Но знакомый пластырь, облепляющий широкий нос, и гладко прилизанная прическа, вызывающая у любого чувство гадливости, заставили меня оторопеть.
— А-а она захочет пойти с-с нами? — коротенькие указательные пальцы трутся друг о друга, выдавая замешательство младшего. — А вдруг не захочет?
Резко волокуя Тоору за собой, старательно прикрывая его недоумения ладонью, шикая и вымаливая помолчать, я прячусь за толстым стволом дерева.
Киносита слишком долго таращится на дом подруги, приближается к воротам, скользит по ним пальцем, разворачивается и снова возвращается. Несколько раз помучал свои жиденькие волосы и, видимо, забыв сколько геля для укладки на них ушло, брезгливо потёр руку о джинсы. Сплюнув в сторону и замахнувшись ногой на стену, очевидно испортив дорогущие кожаные туфли, он болезненно скорчился. Теперь они с загнутыми кверху носками.
Что за маниакальные закидоны у этого парня?
Я погрязла в догадках. Одна за другой они атаковали мой и без того перегруженный мозг. И все постепенно собиралось в более разборчивую картину. Киносита сел в машину и, чуть не врезавшись в уличный фонарь, угнал в неизвестном направлении.
Я внимательно осмотрела ворота, прежде не обращая на них внимания. Может, на них было то, что могло не понравится Киносите?
— Почему мы прятались? — вытирая губы рукавом, возмутился Тоору. — Это что, парень, который тебе нравится? Хана, ты сталкер?
— Э? — как же меня передернуло от одной только мысли.
Брат обводит меня скептическим взглядом. Но, кажется, верит в то, что с тем отродьем меня ничто не связывает. Затем подпрыгивает и жмёт на звонок прежде, чем я успеваю подготовить речь на случай, если выйдут родители Кими. Поджимаю губы и раздуваю ноздри, сдерживаясь, чтобы не дать брату подзатыльник. Проходит минута. Тоору снова направляет свой палец к домофону, но я успеваю его одернуть. Дверь резко отворяется и перед нами предстаёт невысокая, малость запыхавшаяся женщина. В носу торопливо заселяется запах спиртного вперемешку с ароматами бесчисленных, вероятнее всего, дорогостоящих уходовых средств, которые обычно сулят вечную молодость и красоту. Очки в тонкой металлической оправе сползали с бледного осунувшегося лица. Потухшие, цвета темного пива глаза флегматично и, замечу, разочарованно нас изучают. Показалось, что она кого-то ждала.
— Это ты, Ханаби... — равнодушно вытянули ее бесформенные губы.
— З-здравствуйте, Аюдзава-сан, — в полупоклоне ответила я, подавляя внутреннюю дрожь. Ту, от которой ещё долгий неприятный осадок.
— Кимико не с тобой? — осматривая улицу, спросила она.
— Я к ней и пришла, — потупилась я. — Что-то произошло?
— Эта несносная девчонка... Она ушла из дома, — женщина облокотилась на дверной косяк, драматично, как мне на секунду привиделось, приложив ладонь к высокому лбу. — Если встретишь, то передай, что если не вернётся, то ее будут ждать большие проблемы.
— Аюдзава-сан, это как-то может быть связано с тем, что произошло в тот вечер? — осмелилась я задать такой прямой вопрос, хоть и голос чертовски выдавал смятение.
На меня посмотрели с таким пренебрежением и холодом, что даже Тоору, не выдержав такого давления, прячется за моей спиной. А когда-то я воображала, что нравлюсь такой женщине, как Аюдзава Аризу. Той, что удалось подняться из низов, переступая через все осуждения, сплетни и заговоры, вставшие на пути к завоеванию признания самого востребованного адвоката в городе. Карьера молодой Аризу свела её с таким же успешным прокурором Масайоши. И вскоре после брака у них рождается прекрасная дочь, непохожая ни на отца, ни мать. Малышка, которая не получила должной родительской заботы и ласки.
Мать Кими поначалу часто одаривала меня лестными комплиментами, выражая неподдельный, как казалось на тот момент, восторг, связанный с моей успеваемостью. Всегда добавляла, что мне удастся добиться таких же успехов, каких добилась она. Это очень воодушевляло. До тех пор, пока я не поняла, с какой целью участвую в этой дешевой сценке. Пристыдить собственную дочь — вот чего хотела Аризу. Кими никак на это не реагировала. Точнее у неё мастерски получалось скрывать истинные эмоции. А в конце и вовсе оказалось, что академия Тоо обучается по щадящей программе и, переведись я в Кайджо, то точно бы скатилась.
— Мы позволили ей слишком много, — уставшее лицо наполнялось грубостью, а в словах чувствовалась резкость и холодок. — Вот к чему это привело. Опозорила... И себя, и нас, — женщина закрывала дверь, но я успела подставить руку.
Во мне закипел бурлящий гнев. Молчать после услышанного у меня теперь точно не получится. Единственное — напрягал сзади прячущийся братец. Что ж, постараюсь подобрать слова поаккуратней.
— Позволили слишком много... — выдавила я усмешку, — а про самое главное забыли! — вперила в нее свой упрямый взгляд, после которого последовал испуг. — Вы серьезно? В такой момент вас волнует только ваша репутация? А то, что ваша дочь сейчас чувствует и переживает... Вам все равно? — голос мой затихает. — Неудивительно, что Кими сбежала.
Женщина вздрогнула, глаза её раздраженно расширились. Маленький рот перекосило неприязнью. Меня оттолкнули, и дверь громко хлопнула.
В голове все взрывалось. Маленькая черепушка не выдерживала вулкана мыслей, кои необходимо немедленно рассортировать, систематизировать и разложить по полочкам, иначе все может обернутся летальным исходом. Мне как никогда хотелось выругаться. Душевно раскидать самые последние громкие словечки, потому что иначе выразиться прямо сейчас не получится. Благо здравомыслие вовремя возвращается на свой пост, заставляя отклеится от чужих ворот. Тоору, прижимавшийся все это время, обнимает меня и тянет назад.
— Нэ-чан, м-может, пойдём?
Тихий, но твёрдый голос за оградой останавливает меня, и я навостряю уши, надеясь услышать что-нибудь положительное.
— Если встретишь её, передай... Она может вернутся, когда сама решит. Я буду ждать разговора с ней. Никто не будет её искать.
Даже представить не могу, какая ссора могла спровоцировать побег Кими. Внутренняя тревога не унимается даже после слов Аюдзавы-сан. Мне нужно непременно разыскать свою подругу.
— Та оба-сан пугает, — сжав мою руку крепче, высказался брат, всю остальную половину пути который был тих. — Почему она так говорила? У Кими-чан неприятности? А куда она ушла? Я бы тоже от такой тетеньки ушёл.
— Она скоро вернётся, — подбодрила я брата улыбкой, которой он не поверил. — Все будет хорошо.
Все будет хорошо.
***
Стоило бы ещё раз пересмотреть своё мнение насчёт фестивалей. Тут собралось так много людей, что я вдруг почувствовала себя изгоем, единственным человеком, который не любит фейерверки. Всюду развешаны бесчисленные ярко расписанные китайские фонари, придающие улице радостный и живой вид. Каждый ларёк так и завлекал к себе, отчаянно желая опустошить мой кошелёк. Среди всего изобилия просто нужно определиться с нелегким выбором. Тут, к примеру, тиры со всевозможными сувенирными призами, ловля аквариумных рыбок. Как же без ларьков со свежевыпеченными, наполняющими рот слюной сладкими онигири, тайяки, данго, жаренными бананами, кастеллой, капустными блинами...
По традиции, перед Новым годом, японцы обязаны поставить театральную постановку с участием животного, которое должно предвещать благие знамения. И в сердцах зрителей тут же поселяются лживые надежды на большие перемены в будущем году, на то, что теперь же всё будет по-другому, по-особенному.
Я все ждала, что Тоору поведёт меня к собравшейся толпе, будет умолять посадить на шею и передавать оттуда повествование всего увиденного. Но как-то странно он притих. Даже данго, которые он так любит, не коснулись его пухленьких губ. Братец держит меня за руку, смотрит под ноги, голову не поднимает.
— Давай в тире постреляем? — воодушевленно предложила я, заглядывая в тёмные глазки, пытаясь вытянуть из них причину столь кроткого поведения.
— А? Угу, давай, — Тоору старается улыбнуться, но всё по-прежнему походит на расстроенного чем-то котёнка. Его что-то сильно беспокоит и отдаляет от всего происходящего.
Присев вместе со мной на лавочку, Тоору даже позволил пригладить волосы, длина которых заставила задуматься о его стрижке. Покорно ждёт, пока я вытяну свою пятерню, медленно раскачивая ножками и вглядываясь в бесцветие.
— Знаешь, я тут услышала, что если посетить храм с плохими или грустными мыслями, то Бог может не услышать твою молитву.
Тоору тут же встревоженно на меня смотрит, выискивая в моей интонации какую-то шутку или подвох.
— Я... я не хотел, — тонко просипел он, сжимая на коленках свои кулачки. — Хамада-кун. Он тоже тут гуляет.
— Правда? Почему не позвал его? Вместе бы повеселились.
— Он был не один. С ним была мама, папа и старший брат. И они бы точно спросили у меня, почему я пришел только с сестрой.
— Тоору...
— Не нужно было сюда приходить. Зря я тебя попросил об этом. Без мамы и Хори совсем не весело.
Ощутимо долго храню молчание, засмотревшись на окружённую людьми сцену, из которой выглядывает голова бумажного дракона. К отбивающим тревожный ритм барабанам присоединяются духовые инструменты, слышалось тонкое звучание бубнов. И все эти звуки гулко воспроизводились в моей груди. Сердце вот-вот выпрыгнет и разорвётся.
— Эй, Тоору-ру...
На мгновение меня поразила манера, которой я заговорила. Мягкая, нежная, такая невесомая. Прямо мамина.
— У тебя ведь есть я, — пробегая холодными пальцами по горячим розовым щечкам, мне хотелось и дальше подражать маме. — Твоя старшая сестренка сделает всё-ё, чтобы её любимый ни-чан почувствовал себя счастливым.
Не должны дети понимать значение слова «одиночество». Никто не должен. Жить, осознавая, что никому не нужен, ощущать отсутствие тепла, ласки, добрых слов. Все нуждаются в любви, и каждый её достоин.
— А потом мы пойдём в храм, и ты загадаешь своё желание.
— О-оно точно сбудется? — вздёрнутый носик торопливо зашмыгал, как это делают кролики. И теперь нужно приложить некоторые усилия, чтобы не задушить в объятиях эту маленькую, но вредную прелесть.
— А ты хорошо-хорошо попроси.
— Я постараюсь! — внезапно вскочив, Тоору берет меня за руку и ведёт к выстроенным в ряд ларькам. — Пошли в тире постреляем! Я выиграю для тебя всех дракончиков!
Невыносимо. Внутри саднит от песенки, которую Тоору снова распевает. Почти бежит, чуть ли не вприпрыжку, поворачивается и тормошит меня своим «Ну же, нэ-чан, быстрее».
Глупый младший брат. Все, что я могу это так же надеяться, как и все остальные.
Тоору не спешит. Демонстрирует свой наигранный профессионализм, которому выучился, благодаря просмотру боевиков. Старается меня впечатлить. Дышит ровнее, целится и не попадает.
Небольшая лавка напротив пестрила собранием многочисленных ярких масок с изображениями притягательно устрашающих ёкаев. Пока брат пыхтит и тужится, выигрывая для меня обещанный приз, отвлекаюсь на загадочного художника в красной маске тэнгу. Молодая пара выражает ему неподдельное восхищение, поворачивая свой портрет и так и эдак. Тот сжимается, категорично машет руками, когда видит перед собой денежную благодарность. Настойчивость девушки не оставила ему выбора, кроме как принять её. Коротким полупоклоном провожает возлюбленных и радушно добавляет «С наступающим!»
Длинноносый тэнгу ползёт к макушке, открывая вид на самые искренние и чистые эмоции, прежде которых это лицо не обнажало.
— Сбежать из дома, чтобы начать жить самостоятельно... — Кими вздрогнула, резким движением спуская маску на место. — Не ожидала от тебя такого, — но, различив свою подругу, не стала больше прятаться.
Она морщит лоб, будто разбирая характер моих слов, выискивая в них саркастичные насмешливые нотки. Мягкая улыбка сглаживает её недоверчивые морщинки и возвращает «зефирному» личику былую упоённость.
— Подошла бы любая причина. Но эта прекраснее всех! — Кими разводит руками и кружится в нелепом танце, сопровождавшийся её приглушенным хихиканьем.
Слабый вестибулярный аппарат откидывает девушку на табурет, где она ещё долго приходит в себя. Худые изящные руки тянутся к чернильному небу, вырисовывают невидимые узоры и резко опускаются.
— Я даже представить не могла, что это чувство может быть настолько великолепным. Смотри, — мне под нос внезапно прилетела купюра в две тысячи йен, — они даже пахнут по-другому!
— И чем же они пахнут? — оттерев кончик носа, не совсем заинтересовано спросила я.
— Это не те деньги, которые я тратила каждый день, — теперь это всё больше походит на откровенный разговор с самим собой.
Ответа я не дожидаюсь, однако ощущаю, как голова стремительно наполняется увесистым мешком вопросов, которые мы с ней вряд ли сегодня сможем обсудить.
Кими не продолжает разговор. Берёт кисти и начинает их промывать в баночке с мутно-зеленой водой.
— Твоя мама беспокоится за тебя, — проглатывая подступившее раздражение, вызванное её поведением снисходительно напомнила я.
В её резкой усмешке не было веселья.
— За меня? Может, эту женщину и беспокоит что-то, но я в этот список точно не вхожу, — кисти аккуратно сушатся белой тряпочкой и заботливо складываются в миниатюрный этюдник с выцарапанным на крышке именем владельца. — Она заперла меня в комнате, отняла телефон, ограничила во всём. Четыре дня я послушно отбывала своё наказание. Наказание? — обветренные губы вновь складываются в презрительной усмешке. — За что? За то, что меня чуть не изнасиловали. За то, что это теперь обсуждается их лицемерным полупрогнившим окружением. За то, что меня теперь вряд ли смогут выдать замуж за сына какого-нибудь председателя. Вот в чём моя вина.
— Это... Какой же это бред.
— Бред говоришь... Я живу в этом бреду семнадцать лет и делаю вид, что являюсь его частью.
— Ты пробовала... поговорить с ними? Сказать всё, что думаешь? Так ведь не может продолжаться!
— Это не те люди, Ханабин. С ними не так просто. Они даже Коске... — речь подруги обрывается рванным вздохом. — Коске... — в помрачневших глазах вспыхнул дикий ужас. — Если бы не я... — большой палец бессознательно давит на деревянную ручку кисти, с треском складывая её пополам.
— Кими! — громко окликнув подругу, переступающую порог истерики, я без нежностей сжимаю её подрагивающие плечи. — Даже близко не смей подпускать эту мысль к своей глупой головке, — сердито прошипел мой голос. — Что было, то было. Мой брат не мог поступить иначе.
Кими молчит, на меня не смотрит.
— Что произошло тем вечером? — требовательный нетерпеливый тон всё же взял верх надо мной и отпугнул подругу. — Расскажи.
— Ханаби... — деревянная крышка опускается, издав в конце лёгкий хлопок, ладонь медленно скользит по поверхности, — сначала ты. Открой мне свои переживания, не прячься за этой... — Кими кривит губы, словно подбирая самое точное описание моей фальши, — пустой улыбкой. В это играю только я, тебе не нужно повторять за мной, это совсем не круто, знаешь. Однако, ты единственная, с кем я могу быть собой. Ты для меня самый близкий человек, Ханаби. И ведь... так думаю только я, верно?
— Зачем ты говоришь это? Какая муха тебя укусила?
— Ты никогда не доверяла мне. — Всегда держишь на расстоянии, когда нуждаешься в поддержке... Когда госпожу Харуми уложили в больницу, я была готова стать для тебя тем самым утешительным жилетом. Но ты всё держала в себе, думая, что никто не заметит. Как и всегда. Я до сих пор ненавижу себя за то, что продолжала встречаться с Митсуо, в то время, когда он так гадко над тобой измывался. Ты ничего не говорила. И сейчас молчишь. Смотришь так, будто я все выдумываю. Тогда скажи же, что-нибудь в своё оправдание.
— Мне не хотелось никого беспокоить, ясно? Кому охота выслушивать чужое нытье?
— Так вот что ты думаешь, когда я изливаю тебе свою душу? — Кими хватает ручку этюдника, встряхивается и приближается ко мне. — Ты разбираешься в химии, может быть в биологии, но не в людях.
— Уже уходишь, красавица? — прервал мою громкую мысль, высунувшийся из лавки длинноусый мужчина.
— Да. Спасибо, господин, за то, что позволили здесь рисовать. — продемонстрировала она ему свои ямочки.
— Кими...
— Не надо, — отшагнула она от меня. — Хочу побыть одна, иначе я могу сделать то, о чём потом пожалею. — жуткая маска снова перекрывает лицо. На сей раз ничего не выражавшее.
— Прекрасно, — хлопнула я себя по бокам, провожая силуэт подруги, растворяющийся в толпе, — Раздувать драму на пустом месте?! В твоём-то духе, Аюдзава!
Возвращаясь к Тоору, не замечала, как сильно сжимались кулаки, пока ногти не впились в кожу. Пощипывало. А в животе сворачивалась бессильная ярость ко всему на свете. Ярость сгущается в стыд, когда из-за своей глупой непредусмотрительности врезаюсь с таким же беспечным прохожим. Пластиковый стаканчик бьётся о землю, вылетевшая жидкость окрашивает мои белоснежные кроссовки тёмно-шоколадными пятнами. Полная убеждениями о том, что всё плохое происходит именно в те моменты, когда и так тошно, готовлю натужные извинения. Но язык не слушается.
— Вакамацу-чии?..