15. Месть.
Щеки полыхают. Наверняка заметно побагровели. Жар бежит от шеи к лицу, не забыв об ушах, которые именно сегодня решилась не прятать под волосами. И от осознания того, что высокий хвост держит розовая, совсем не сочетающаяся с моим стилем резинка с сердечками, отшагиваю, накидывая капюшон и оттягивая шнурки вниз. Чтобы вовсе исчезнуть.
Янтарный блеск встревоженных глаз заставляет голову опуститься ещё ниже и попытаться произнести неподдающимся языком жалкое «прости». Меня громко опережают, а к подбородку скатывается капля влаги.
— П-прости, прости, я правда не хотел. Н-не плачь, пожалуйста.
Вельветовая кепка махом слетает со светлой макушки, руки держат мои плечи и пронзительный, вычитывающий взгляд легко подчиняет мой, не позволяя оторваться.
— Прости, пожалуйста, — просящим, на секунду обольстительным шёпотом повторил он. И все внимание было сконцентрировано не на словах, а на слегка обветренных губах.
— Все в порядке, Кисе-кун, — с усилием натирая чувствительную кожу, не желая пускать при нём непослушные слёзы, я отстранилась. — Это ведь я неслась, совсем не глядя по сторонам. Просто... выдался не самый лучший день, срываюсь на ни в чём не повинных людях.
— Прекрати, — остановив это издевательство над кожей, несильно сжав мою кисть и завернув спущенный рукав выше, Кисе переходит к моему лицу. — Ну вот, смотри, как щеки покраснели, — большой палец скользит по ним, охлаждает, принося неимоверное удовольствие и желание выкрикнуть «это из-за тебя!».
Мотаю бесстыжую голову в сторону. Рука Кисе медленно опускается и прячется в карман бежевой куртки.
— Что-то серьёзное?
«Нет, ничего такого», — хотелось мне ответить. Но разве посмею я обозначить ссору с лучшей подругой пустяком? Вместо объяснений тихо склоняю голову на запачканные кроссовки.
Громкие нетерпеливые голоса, доносящиеся почти с другого конца площади, требуют, чтобы Кисе немедленно возвращался к ним. Глупо, конечно, даже представить, что такой яркий огонёк оставят без внимания. Может, у меня и бывали проблемы со зрением, но я точно уверена, что те девушки уже в третий раз проходят мимо нас. Кисе машет своим приятелям, выдаёт слабую полуулыбку.
— Присоединишься к нам? Можешь позвать своих друзей. С кем ты тут?
Напоминание о брате отозвалось неприятной болью в груди. Кисе снова отвлекается на незамолкающих товарищей; в этот момент я решаю раствориться среди горожан, потому что знаю, что, скорее всего, наш диалог затянется, а случайный педофил-извращенец ждать не будет.
Особый труд доставила необходимость протолкнуться через толпу к той будке для тира. Тяжело дышу. Оглядываюсь, как ненормальная. Голова кружится. А ноги немеют. Его нет.
— Простите, тут был мальчик, — показываю дрожащей рукой его примерный рост, — мы вместе приходили.
Сглатываю. В горле резко сделалось сухо от недоумения с его стороны. Мужчина отвлекается на клиентов, которым протягивает автомат, и снова, призадумавшись, морщит лоб.
— Это тот, что чуть не заплакал от очередного проигрыша? Он выглядел таким подавленным, что я предложил ему ещё одну бесплатную попытку. Но этот юнец лишь отмахнулся и убежал.
И вроде достаточно прошло времени, чтобы отдышаться, но почему-то кислорода мне не достаёт все больше.
Метаюсь от одного незнакомого лица к другому. Хозяин будки вновь подвергается моему допросу, и замечаю, как моя навязчивость медленно начинает его раздражать. Сейчас меня волнуют лишь зацепки, по которым я бы смогла определить местонахождение брата. Ничто иное. Мужчина пожимает плечами и вертит головой, заставляя меня нервно кусать губы, с которых давно слезла кожа.
Атакованная армией возможных исходов, ни в один из которых не хотелось верить, незамедлительно бросаюсь на поиски. А дедуктивные способности в ответственный момент всегда так подводят? Начинаю злиться на папу за то, что не разрешил сыну пользоваться мобильным. Мол, мал ещё.
Не знаю, сколько времени прошло, но за тот промежуток, в котором я безуспешно расспрашивала прохожих, Тоору точно могли похитить. Он ведь такой наивный, доверчивый дурашка. Лакомый кусочек для любого педофила...
Двойная пощёчина вышибает дурные мысли и позволяет пробудиться более трезвым. Стою посередине дороги, по которой течёт плавная волна жизнерадостных, наслаждающихся праздником людей. Несильно бью себя в лоб, потому что идеи о том, где может быть мой братец не хотят приходить в голову. Бью ещё раз посильнее. Прохожие любопытно косятся, а мне хочется на них накричать, прогнать отсюда всех.
Солёная влага собирается в уголках поджатых губ, щиплет ранки. Слух зачем-то концентрируется, выделяя из всего шумного и непримечательного фона звонкий баритон. Поворачиваюсь и моментом заполняюсь стаей неподдающихся объяснению чувств. На расстоянии Кисе кажется таким труднодоступным, ещё более недосягаемым. Словно стоит мне подойти к нему, и он вместе со своей весёлой компанией пройдёт мимо, будто и не знаком со мной вовсе. После того как я испарилась перед ним, у него на это имеются все причины.
Кисе реагирует на чью-то громкую шутку короткой усмешкой, в то время как остальные чуть ли не взрываются от смеха. Он отводит взгляд, задевает меня и, будто не признав сразу, смотрит, широко распахивая свои очаровательные янтарные глаза. Теперь они близко, но как и прежде недосягаемы. Кисе выжидающе молчит. Губы двигаются, чтобы выпустить клубок пара. Я задела его, знаю, и не имею права отвлекать. Но сейчас мне нужна помощь.
— Тоору пропал, — выговариваю я, чувствуя затем, что готова расплакаться.
Кисе быстро все понимает и не упоминает мой фокус с исчезновением. Он облизывает губу, закусывает ее и хмурит брови, скорее всего, даже не подозревая, что этой парой движений может заполучить немалую дюжину девичьих сердец.
— Где ты видела его в последний раз?
Мы возобновили поиски с того места, где я его по своей дурости и оставила. Раздувшийся от возмущения хозяин будки начал обвинять меня в том, что я мешаю ему работать и что мне следовало бы лучше следить за младшим братом. Не смею ему возразить, потому что он всецело прав. Тут только моя вина. Стоило ли мне отвлекаться на те дурацкие маски? Стоило ли ссориться с Кими?
— Стоило ли... — выговариваю я зачем-то вслух, осознавая, что тот разговор с подругой был лишь вопросом времени.
Я знала, что нам предстоит когда-нибудь поковыряться в наших отношениях, в которых мы обе мастерски притворялись. Даю себе слово поговорить с ней ещё раз. Да я вообще сейчас готова на всё, только бы вернуть Тоору.
Кисе стоял спиной. Побелевшую физиономию перед ним перекосило от некого испуга. Он едва вздрогнул, когда я осторожно коснулась его руки, осмотрел меня, будто видит впервые, часто заморгал и улыбнулся. В голове уже нет места, чтобы как-то расценивать этот момент. Собираюсь уходить, но не чувствую за собой последователя. Кисе стреляет по движущимся мишеням и оценивает свою неудачную стрельбу, ни капли при этом не расстроившись. Я собираюсь напомнить ему, для чего мы здесь, но цепенею, когда его внезапная речь бьет по перепонкам и привлекает внимание окружающих.
— Дяденька, а сколько вы уже насобирали на автомате со сбитым прицелом?!
Люди перешёптываются, осуждающе цокают и качают головами. Смотрю на сидящих в ряд плюшевых дракончиков и невольно представляю воодушевленного моими словами Тоору, его громкое обещание впечатлить меня. А затем его гордость втаптывают в грязь, смешивая с прелестями жестокой реальности.
А мужчина все брюзжит, ещё громче обвиняя нас в наглой клевете. Его голос скачет у меня в сознании и в одну секунду становится настолько невыносим, что я выхватываю автомат и со всего размаху запускаю его в стену, вгоняя владельца в шоковое состояние.
— О... охрана! — загорланил он, собирая вокруг нас ещё больше людей.
Тут же, не мешкая, беру опешившего Кисе за руку и под страхом быть пойманной за хулиганство, которым меня, скорее всего, заклеймят, даю деру.
Изрядно измотанные мы убедились, что погони за нами нет (вероятно, никто и не собирался нас преследовать), и упали на лавочку перед небольшим храмом. Глаза наши встречаются, и мы заливаемся таким гомерическим хохотом, что только мысль о брате в состоянии удержать мои истеричные порывы смеха. Щеки Кисе окрасились алым румянцем, и я с трудом оправдываю аритмию продолжительным бегством.
— Такой адреналин я не испытывал даже на баскетбольной площадке, — отбрасывая назад растрепавшуюся от встречного потока ветра челку, никак не унимался Кисе. И мне хочется просить его не останавливаться.
В этом смехе была и детская наивность, и светлая непосредственность. Не могу контролировать зародившееся желание дотронуться до топорщащихся, отливавшихся золотом под светом уличных фонарей прядей; запустить в них пятерню, слегка надавливая подушечками пальцев, и получать тактильное наслаждение. Кисе вопросительно смотрит на зависшую в паре сантиметров от его лба руку, и прямо сейчас я готова распрощаться с этой непослушной конечностью. И тут в желудке так заурчало, что я вмиг, силясь не провалиться сквозь землю, крепко обнимаю живот, пытаясь заглушить его истошные вопли.
— Прости, — спрятав половину пламенеющего лица под шарфом, тихо произнесла я.
— Посиди тут, я сейчас вернусь.
Остаюсь одна. Не уследила за тем, в какую сторону убежал Кисе. Может, он пожалел, что связался со мной, и слинял. Не хочется в это верить, но весьма правдоподобно. Две совсем юные девушки в красочных кимоно подходят к колодцу перед храмом и по очереди бросают в него монеты, сопровождая это действие двойным хлопком в ладоши. На какой-то миг волна воспоминаний подхватывает меня и несёт против течения. Всплывают образы.
Летний вечер. Я и Кими стоим перед храмом в юката, в которые моя мама нас нарядила. Сбежавшие от Хаори и Фуюми, сильно вспотевшие, мы долго над этим потешались. А потом загадали желание. Что же я тогда загадала?
Образы растворяются. Нос задёргался, учуяв приятный запах поджаренного хлеба. Живот сводит сильнее, приказываю ему молчать. Кисе присаживается, шуршит пакетом.
— Держи, — протягивает он мне свежий сендвич.
— Тоору был здесь, — оглашаю я догадку вслух. — Не фейерверки его волновали. Он хотел просить здесь помощи... потому что больше было не у кого.
Снова слежу за девушками в красочных кимоно. Выглядят беззаботными, что-то весело обсуждают и исчезают за тропинкой. Протянутый сэндвич возвращается назад, и я начинаю сожалеть о своей излишней сентиментальности.
— Мами как-то рассказывала мне, — Кисе делает острожную паузу, словно заговорил о запретном, и выжидающе смотрит на меня, выискивая в глазах разрешение, — о том, почему Вакамацу-кун странно себя ведёт, стоит кому-то заговорить о маме, — ещё одна долгая пауза, в которой я металась от желания поделиться с ним всеми переживаниями до многозначительного молчания. — Если я могу что-то сделать для вас, — жёлтые глаза глядят прямо, растворяют и некуда от них деться, — для тебя...
— Ты и так много делаешь, Кисе-кун, — отшутившись, отвернулась я, ощущая под курткой испарину.
— И что же я такого сделал? Напомни-ка, — вытянув нижнюю губу, состроив при этом забавную рожицу, призадумался блондин.
— Например, купил для меня этот великолепный сэндвич, — хлеб с индейкой и салатом помещается у меня во рту, и мне хочется плакать от того, как приятно сейчас моему языку.
Видимо, гримаса наслаждения отпечаталась у меня на лице, потому как блондин тихонько прыснул в кулак. Пришлось насильно протолкнуть в горло недожеванный кусок и с нескрываемым любопытством уставиться на румянец, выглянувший на молочной коже.
— Знаешь, возможно, глупость скажу, но я тебе завидую, — нотки мечтательной грусти вдруг отразились в его словах.
— Завидуешь?
— Да так, не бери в голову. Сказал же, глупость скажу.
Кисе так старался затмить эту неловкость своей широкой улыбкой, но вышло неубедительно. Заметив мою обеспокоенность, он отвернулся и нервно почесал затылок. Вполголоса ругает себя за свою болтливость и замирает, когда чужие пальцы без разрешения елозят по его волосам. Температура тела резким скачком превысила норму, когда я осознала, что позволила себе лишнего.
— А! И-извини! П-просто ты там себе всё так взлохматил, а мой внутренний перфекционист не смог на это спокойно смотреть, — я протараторила это так быстро, что сама не поняла, что сказала. — Н-наверное, мне надо было спросить у тебя разрешение...
Кисть моей руки чувствует мягкое тепло. Ладонь уже не по своей воле приземляется на светлую макушку.
— Не нужно спрашивать, — малость возмущённо проговорил Кисе. — Ты можешь делать с ними что угодно, — а затем включает невинную улыбку, которая меня чуть ли не расплавила.
Сердце бешено колотится. Я же не делаю ничего запретного. Тем более это не в первый раз. Так почему же моё второе «я» осуждающе цокает, приписывая эту дружескую близость к ряду интимных. А делают ли так вообще друзья? Убираю руку, давая Кисе понять, что его причёске пока ничего не грозит.
— Надо найти Тоору, — поднявшись со скамьи, припомнила я себе и ему.
Кисе не идёт за мной. Он подходит к колодцу, бросает монету и дважды хлопает в ладоши. Его веки крепко прижаты, длинные ресницы подрагивают, губы чуть соприкасаются. Глаза, наполненные искрящим чистым светом, открываются, и вместе с улыбкой они вселяют веру, что всё будет хорошо.
Мне тепло.
Неожиданно вспыхнувшая в моем плавающем мозге мысль заставила меня широко вытаращить зенки.
— Домой, — выдала я, вгоняя Кисе в легкое смятение. — Надо проверить дом.
Чувство уверенности, что брат сейчас дома, ждёт и, возможно, грустит без любимой сестрёнки, не покидало меня всю обратную дорогу. Ноги потяжелели, из легких пропал почти весь кислород. Игнорирую просьбы Кисе малость остепениться. Согнувшись по-старушечьи, опираясь руками о колени, жадно хватаю ртом воздух. Горящий свет в окне нашего дома послужил мощным электрическим разрядом, пробудившим во мне последние силы. Срываюсь с места, чуть ли не падая, несусь к входной двери, распахнув её с таким остервенением, что она ударяется об стену и, возвращаясь, бьет меня по лбу. Кисе вовремя подхватывает меня сзади, спасая от падения с лестницы.
— Больно, — завыла я, трогая припухлость на лбу и одновременно слыша над собой жалкие попытки не заржать в голос. Я бы и сама посмеялась, если бы не эта тупая растущая боль.
— Что вы делаете? — спрашивает Тоору, глядя на нас с порога.
— Тоору! — забыв обо всем на свете, бросилась я на него.
— Анэ-чан... — брат сопротивляется, пытается выскользнуть из крепких объятий. — Задушишь...
— Ещё бы, маленький гаденыш, — голосом разгневанного дьявола прошипела я ему на ухо, — ты у меня ещё огребаешь за то, что сбежал.
— Я не сбегал! — испуганно вырывается он.
— Он не сбегал, — осознание того, что в доме есть ещё кто-то кроме нас, малость ошеломляет меня. Но от вида подруги легче не становится. — Я увела его, — она прижимается боком к дверному косяку в конце прихожей, говоря об этом, как о каком-нибудь героическом поступке. — Ой, Кисе-кун, и ты тут.
Кисе, все так же стоявший у порога и наблюдавший за этим цирком, опешил.
— А-Аюдзава. Ты... Я переживал за тебя. Как ты после... ну...
Сначала я решила, что Кисе просто пытается не затрагивать и не упоминать подробности того неприятного инцидента и поэтому не может построить полноценное предложение. Его едва заметная тряска в коленях и бегающий по комнате взгляд бросали меня в пучину нелепых предположений.
— Не стоит, — выдаёт она, шутливо отмахнувшись. — Я в порядке.
В данный момент мне хотелось надавать подруге хороших оплеух по обе щеки. Её поведение жутко раздражало, и я понимала, что если завяжу разговор с ней прямо сейчас, то ничего хорошего из этого не выйдет. Кисе переглядывается со мной вопросительными взглядами, ожидая каких-то объяснений, но не получив желаемого от человека, который и сам бы не прочь узнать, что происходит, медленно отступает назад.
— Я пойду, наверное...
— П-постой, — остановила я его.
Меня разрывало от двух желаний: выяснить все с Кими и отблагодарить Кисе.
— Я поступила очень нагло, когда попросила тебя о помощи, — метаю острый взгляд на виновницу всего фарса, и та, гордо хмыкнув, уходит с Тоору в другую комнату. — Ты сейчас должен быть со своими друзьями и смотреть на фейерверки... И ты наверняка жалеешь...
— Жалею? — прыснул внезапно блондин. — Меня распирает от радости, что я смог помочь тебе найти твоего брата. Не знаю, правильно ли будет так говорить в такой ситуации, но мне было весело с тобой.
Щеки горят. И ощущение того, что кто-то подглядывает, нервирует сильнее.
— О-оставайся на ужин, — выдала я первое, что пришло на ум, и, сгорая теперь от стыда, помышляю о побеге. — Я-я приготовлю что-нибудь. Нет! То, что тебе нравится. Что ты любишь, Кисе-кун? — медленно поднимаю голову и встречаюсь с неподдельным замешательством. А в глазах искрится улыбка.
— Не стоит из-за меня, — его рука потянулась к макушке, но, остановившись на полпути, вернулась в карман куртки.
— Не обольщайся, ты тут не один голодный! — доносится громкий выкрик из соседней кухни, и я заранее настраиваюсь на будущие подшучивания и издёвки.
Открываю холодильник и понимаю, что приготовить смогу только яичницу.
— Я быстро за продуктами сбегаю, — оправдываюсь я.
— Ты же не отправишь девушку одну в такой час?! А, Кисе-кун?!
В последнее время я часто удивляюсь открытию новых личностных способностей. Сейчас, например, не понимаю, откуда во мне такая выдержка и терпение. А в мыслях то уже давно горланю благим матом.
— С удовольствием составлю ей компанию! — кричит он подруге в ответ.
— И без чипсов не возвращайтесь!
Ближайший супермаркет уже не работал из-за городского фестиваля. Буду надеяться, что следующий не последует общественным правилам.
— Можно спросить? — заговорил первым Кисе, не догадываясь, что такого рода вопросы меня всегда настораживали.
— Угу, — взволнованно кивнула я.
— Почему тебя так внезапно потянуло домой?
— Не знаю... Я вдруг вспомнила, что всегда учила Тоору, как вести себя в таких ситуациях. А может, и твоя молитва так подействовала?
— Откуда ты знаешь, что я загадал? — хихикнул он.
— Значит, я ошиблась? — поддерживая игривый тон, продолжила я.
Кисе растерянно улыбается. Мы идём слишком близко так, что наши пальцы порой соприкасаются. А потом сплетаются. Понятия не имею, как на такое реагировать, но и не возражаю. До того момента, пока не услышала странный шум позади. Кисе на него внимания не обратил.
— Странная она... Аюдзава, — говорит он, повернувшись ко мне затылком, будто высматривая что-то вдалеке. — С ней точно всё в порядке?
— Хочется верить...
И мы снова молчим. По прежнему не вижу его лица. Руки теперь в карманах, а шаги удлинились. Теперь я отстаю.
— А тот парень? Я слышал, он твой кузен? Как он?
— Ему лучше. Серьёзных травм нет, но к игре его не допустят, как бы он там ни корячился.
— К игре? — затормозил он.
— Он капитан баскетбольной команды, — позволила я себе побыть хвастуньей.
— Я тоже играю в баскетбол. Придёшь посмотреть? Скоро межшкольные, — наконец он ко мне повернулся.
— Эм... Ну, я не очень люблю баскетбол. Но на тебя посмотреть приду, — в шутливой форме высказалась я. Не говорить же о таком с серьёзным лицом.
— Классно, — он опускает голову и, кажется, улыбается. — А в какой команде играет твой кузен?
Кисе отвлекается на телефонный звонок и бледнеет на глазах. А у меня внутри все натягивается.
— Прости, Вакамацу-ччи, я рад пойти с тобой и вместе поужинать, но мне срочно нужно домой.
— Что-то случи...
— Н-нет, тебе не нужно переживать об этом. Всё в порядке. Увидимся позже, — с этими словами он перебежал дорогу и скрылся за поворотом.
Наполняя корзину продуктами в маленьком непримечательном магазине, который удлинил мне путь домой, я не могла перестать думать о том звонке. Расплатившись за покупку, я встала у светофора, ожидая зелёный. Тут мне почудилось поблизости чье-то присутствие. Проследить за ним не получилось, он тут же скрылся за зданием. Но внутри засело ощущение, что тёмный силуэт был мне знаком.
Огромная луна освещала непривычно безлюдную улицу и здания, окна которых тонули в темноте ночи. Вереница фонарей не слепит, как обычно. Ощущение, будто весь город сейчас на площади с трепетом ожидает появление громких фейерверков. Ветер гоняет картонную коробку, плечи дрогнули от его внезапных поползновений под ворот. Иду, бессознательно отмеряя шаги. А тот тревожный звонок никак не вылетает из памяти. Таким Кисе я ещё не видела.
Меняю положение и смотрю на чернильное небо, на котором зажглись холодные бледные звёзды. Редкий случай, когда их можно завидеть в таком количестве, но мне не удаётся сдержать равнодушный вздох.
Взгляд случайно задевает движущееся тёмное пятно в сферическом уличном зеркале. Стараюсь аккуратно обернуться, якобы подправляя брюки, но со своей близорукостью не разгляжу чётких очертаний. Увеличиваю темп, отчетливо слыша, что шаги за мной тоже зачастили. Резко сворачиваю, выискивая более людное и освещённое место, с досадой понимая, что сегодня это будет проблематично. Оглядываюсь — чёрная тень словно разделилась. Преследователей теперь двое, издают странные звуки, будто кошек манят. Паника захлестывает меня без шанса на борьбу; отчаянно бегу, крепко прижимая к груди пакет с продуктами, я теряю из головы один за другим планы на спасение. На повороте поджидала преграда. Сталкиваюсь, но не падаю. Запястье больно сжали, но из-за увиденного перед собой я не издаю ни звука.
— Какой шустрый кролик, — произнёс скрипучий голос.
Мою руку нарочно отпускают, и я плюхаюсь на землю, все так же продолжая таращить глаза на белую маску, форма которой напоминала белого кролика с не очень длинными ушами. Виднелась только нижняя часть лица и широченная, не предвещавшая ничего доброго улыбка.
— Ещё какой, — раздались запыхавшиеся голоса за спиной, и я понимаю, что влипла по-серьёзному. — Мелкая, но прыткая.
Язык проваливается и, кажется, достигает дна. Я растерянно смотрю на них, на то, как они окружают меня. Ожесточённо бурлящие в моем мозгу мысли с невероятной скоростью сменяют друг друга, дорисовывая в голове их возможные планы на мой счёт. И хоть бы слеза пролилась, надавила на жалость.
Чья-то рука касается моих волос, поглаживает их от макушки до самых кончиков, пуская электрические токи по всей спине.
— Выглядишь послушной девочкой. Давай без глупостей, договорились? — от этой наигранно ласковой манеры обращения меня совсем передёрнуло.
В ноздри ударил запах табака с приторным привкусом вишни, таким сильным, что вскружил голову и вот-вот стошнит. Внимание переманивает сигарета между указательным и большим. Металлические кольца на фалангах тощих пальцев колко пронзают взор отблеском фар заведённого поблизости автомобиля. Вторая рука беспрестанно щёлкала зажигалкой.
— Пойдёшь ведь с нами, да? — с хрипотцой заговорил второй преследователь, затягиваясь и выдыхая клубы дыма мне в лицо. Его позабавили мои судорожные попытки откашляться. — Весело будет, обещаю, — влажным пальцем, только что побывавшим в его рту, стирает слезу с моей щеки. — Такая милашка. Не понимаю... Ты в моем вкусе.
— Давайте уже побыстрее, — возмутился тот, что стоял в стороне, скрестив угрюмо руки и постоянно осматриваясь. Его маска отличалась от остальных. На ней не было одного уха. — Меня уже бесит эта затея.
— Не обращай на него внимания, ему недавно хорошо досталось, — волосы продолжают гладить, и я наконец чувствую, как приходит в ясность моё сознание.
— Что вам нужно? — не представляю, сколько усилий мне пришлось вложить в голос, чтобы не выдать нервное напряжение. — Деньги? Мы можем договориться.
Отвратительный раскатистый смех, который я и предполагала в ответ, возможно, мог бы привлечь чьё-то любопытное внимание. Только один из них предпочёл не шуметь. Его рука ползёт под безухую маску и раздражённо расчёсывает лицо.
— Нет-нет, — оторвавшись наконец от моих волос, успокоился тот, что крупнее других.
— Нам нужна ты, — пояснил курильщик, щёлкая своей зажигалкой, наблюдая за то потухающим, то снова появляющимся огнём.
— З-зачем, — шумно пропустила я слюну, — вам я?
— А это ты скоро узнаешь, — рука, меж пальцев которой торчит сигарета, ложится мне на плечо, и внезапный поток воздуха в правое ухо на несколько сантиметров отрывает меня от земли.
Оценив свою шалость, курильщик снова расхохотался, вызвав неодобрение со стороны одноухого, а я меж тем с остервенением тру опороченное место. Унизительно мучительное ощущение беспомощности отзывается внутри слишком болезненно, велит зажмурить глаза и послушать себя.
Я поражена. Меня удивляло то, что сейчас я думала не о своём спасении. Никак. Мне не хотелось разочаровывать его... Лучше помереть тут, чем видеть то, как Аомине с отвращением произносит «слабая».
Я громко охаю, когда внезапно теряю из-под ног почву. Три пары глаз, мигающих через отверстия в масках, смотрят на меня, как на кусок готового мяса, который остаётся лишь разжевать.
— Какая же она легкая. Милашка-а, — воскликнул курильщик, прижимая меня спиной к себе, нарочно касаясь моей груди.
Мне дурно. Теряю связь с реальностью. Я, кажется, даже не осознаю, что это происходит именно со мной, что мою грудь сейчас бесстыдно лапают и переходят к бёдрам. И я пропаду, если не приму это сейчас же. В какой-то момент я больше не могла терпеть мерзкое дыхание над ухом, и просто со всей жестокостью отбрасываю голову назад. Избавив себя от нежеланных сплетений и проигнорировав сильную боль в затылке, кидаюсь на пакет, доставая из него первый попавшийся салют.
— Больно! — рассерженно закричал курильщик. Две стремительные струйки крови потекли вниз, пачкая его шею.
Щёлкаю зажигалкой, которую выхватила у него и подношу к фитилю.
— Не приближайтесь! — пригрозила я, надрывая голосовые связки.
Меня не воспринимают всерьёз. Их, судя по всему, даже радует такой интересный поворот событий. Для них это спектакль перед долгой трапезой. Не могу разгадать жесты, которыми они переговариваются, мечусь от одного к другому, пытаясь уловить нить зашифрованного повествования. Фитиль бесконтрольно загорелся, разбрызгивает кучу искр, но даже это их не убеждает. Руки позорно дрожат, сердце колотится испуганной птицей, воздуха катастрофически не хватает. Улавливаю движение за собой и интуитивно оборачиваюсь. Раздаётся свист. Оглушительный треск заполнил округу и повторился со стороны площади. Брызги огней разлетались в разные стороны и продолжали хаотично танцевать на расплавленной маске парня. Истошный вопль разрезает меня пополам. Пробиваю себе путь всё ещё стреляющим фейерверком, крепко держа ствол обеими руками и совершенно не заботясь о собственной безопасности. Другие двое кружили вокруг приятеля, пытаясь помочь ему содрать с обожженной кожи прилипший пластик. Даже представлять не хочу, что они теперь со мной сделают, если поймают, поэтому бегу, как ненормальная, не жалея конечностей, бегу, как в последний раз в жизни. Жестокие слова проклятий всё же настигают меня и заводят на детскую площадку. Забираюсь в домик, и свернувшись комочком, напряжённо обхватив колени руками, унимаю бешеное дыхание. Я слышу их. Не дышу.
— В прятки играем, а? Мы знаем, что ты здесь. Я не злюсь на тебя, кролик, выходи. Взамен я верну тебе твой пакетик, — в надрывистом голосе чувствуется тонкая грань срыва.
— По-моему, её здесь нет. Давай там посмотрим.
Я выдохнула, услышав эти слова, потому что готовилась терять сознание от нехватки кислорода. С особым усилием прислушиваюсь к окружающим звукам. Непрерывный грохот в километре от нас препятствует этому. Осторожно выглядываю в окошко. Ни души. Выжидаю минуту и решаюсь спуститься. Внезапно высунувшаяся голова лишила меня рассудка. Я закричала так громко, как никогда прежде. Это почерневшее обожженное лицо с кусочками пластика, будто срастающимися с кожей добавится в список моих ночных кошмаров.
— На-шёл.
От дичайшего испуга я попятилась назад, скатившись вниз головой по горке. Две завуалированные масками физиономии встретили меня с говорящими убийственными улыбками.
— Сейчас я этой маленькой засранке преподам урок, — я не видела, кто из них схватил меня за волосы и поволок за собой.
Было очень больно, казалось, ещё один резкий рывок, и с меня снимут скальп. Я кричала и истерически вырывалась. Мучения закончились, когда меня швырнули к деревянному забору.
— Я сам с ней разберусь. Прямо здесь и сейчас, — глаз, налившийся кровью, сузился и сильно слезился. Курильщик смахивает слезу, но вопит от боли, после прикосновения к травмированной кожи. Меня сильно мутит.
— Мы не можем здесь, — остановил безухий.
— Мне насрать, что он там сказал. Я смешаю эту маленькую дрянь с дерьмом. Заставлю корчиться от боли вновь и вновь, пока она не сдохнет, — со всего размаху он влепил мне пощёчину так, что я на время перестала чувствовать свою челюсть. Кожа головы пульсировала, свербело в глазах, из груди неудержимо рвались рыдания. Волосы снова натягивают. — Ты ведь девственница, да? — ожесточённо шепчет он мне прямо в губы, брюзжа слюной. — Так вот знай, я сделаю с тобой это так грязно и грубо, насколько смогу. Пощады не дождёшься, тварь.
Из меня рвётся отчаянный крик, но приглушается двумя горькими на вкус пальцами, лезущими мне в рот и вызывавшими рвотные рефлексы.
— Тшш, будь тихоней, — он протягивает руку своим приятелям и ему передают какую-то таблетку. — Все давай.
— Ты серьёзно?
— Да, мать твою, давай сюда все!
— Слушай, ты же её убить так можешь, — сообразил тот, что был повыше. — Оно тебе надо?
— Я буду заталкивать их в неё, одну за другой и смотреть, как она ими давится. Первая пошла.
Кусаю худые пальцы, но они не спешат покинуть мой рот. Сцепляю зубы сильнее, челюсть всё ещё болит. Щеку снова обдало жаром, но обрадовало, что на языке больше не чувствуется этот мерзкий вкус. Сплевываю и вывожу этим его ещё больше. Я снова падаю на холодную землю. Кажется, я уже готова распрощаться с сознанием, потому что сил бороться уже нет. И если мне суждено вынести все те мерзости и гнусности, о которых мне слагали, то лучше уж я не буду этого видеть и буду к этому времени мертва.
Внезапный нечеловеческий визг вернул меня в трезвое состояние. Курильщик держится за руку свёрнутую в неестественной форме и падает на колени. Сложно разобрать, что произошло и почему те двое тоже опешили. В ушах свист, голову не поднять. Медленно поднимаюсь и ошарашено смотрю на Аомине без одного кроссовка.
— Откуда он взялся? Ты не заметил его? — всполошился безухий.
— Ублюдок, ты мне руку сломал, — стонал курильщик, корчась от боли.
— Промахнулся. В твою стремную рожу целился, — произнёс он с таким холодом, что мурашки поползли. — От такого вида и в штаны наложить можно. Ей Богу, мамка родная не признает.
Курильщик замолк, уловив едкую долю сарказма. Его слезящиеся, опухшие глаза смотрели на меня, передавая взглядом желание растерзать на месте, изувечить, выпотрошить. Он падает на четвереньки, щедро блюёт и трясётся от плача.
— Тебе нужно к врачу, — тихо произнесла я, при этом сумев донести до него слова жалости. — Подхватишь инфекцию и кожа загниёт, — парень тяжело дышит, снова смотрит на меня, но не так желчно. — Ты сам в этом виноват.
— Я не хотел этого делать, — ответил он, но не внушил правды. Такое не прощается.
Тот, что был выше выглядел напуганным. Он взял курильщика под плечо, глядя на Аомине с осторожностью, будто вляпался в большую неприятность. Затем уполз вместе с ним, скрываясь за домами.
— Какого хрена?! Вы, два жалких куска дерьма! — закричал ему вслед безухий кролик, оставшийся совсем один.
Бешеным рассвирепевшим криком он кинулся на меня и потащил к себе за лодыжку, не оставляя шанса на побег. Заставил быстро подняться, схватил за шею, давя пальцами на сонную артерию. С губ сорвался болезненный стон, провоцировавший его все больше. Я с распахнутыми глазами смотрела на приближающегося Аомине. И не могла ему позволить вмешаться. Свободной рукой я цепляюсь за жидкие патлы, со всей силой оттянув их вниз, вложив в этот рывок всю злость и обиду за все те издевательства над моими волосами. Со всей жестокостью наступаю ему пяткой на ногу, а когда чувствую ослабленную хватку, бью припрятанным раннее камнем в челюсть. Парень пошатывался, но продолжал проявлять стойкость. Я замахнулась ещё раз, но рука повисла над головой.
— Убьёшь, — спокойным тоном остановил Аомине, заставив выпустить камень.
Последний кролик бессознательно расстилается по земле. Силы и меня спешат покинуть. Тело обмякло, бьет дрожью, мягко падает на грудь Аомине. Он держит меня, не даёт соскользнуть вниз, говорит, что я молодец и что я хорошо держалась. А мне хочется спросить у него лишь одно.
— Где пакет с продуктами?