|'Во власти тигра'|

На утро после мероприятия в «Эклипсе» Ин Хо уже не было в постели. Ги Хун резко сел на кровати, сон как рукой сняло, когда в память врезались события прошлого вечера. Хван всегда в это время был на кухне, ждал Сона, либо собирался на работу. Но, спустившись вниз, мужчина не обнаружил в доме никого. Кухня встретила его пустотой на столе и звуком завывания ветра за окном — сегодня погода разгулялась особо сильно, снег выпал на несколько десятков миллиметров. На душе у Сона распространялось такое же леденящее чувство.

      Ин Хо никогда не оставлял его без завтрака.

      Мысль о том, что мужчина не приготовил еды, конечно же, не вызвала в нём и толики обиды. Лишь тотальное непонимание действий мужчины, а вместе с ним стал возвращаться и вечерний ужас. Неужели он разозлил Ин Хо своим поступком настолько сильно, что тот решил заморить его голодом? Нет, это было бы слишком просто для Ин Хо, слишком предсказуемо. Ги Хун открыл холодильник, чтобы точно убедиться в правоте — тот был, как и всегда, полон. Значит, он не просто не горел желанием готовить для «неблагодарного щенка». (Сон всё ещё помнил, как тот назвал его этим унизительным прозвищем.)

      Ги Хун подошёл к панорамному окну, за которым крупными, тяжёлыми хлопьями падал снег. Мир за стеклом казался нереальным, словно в немом кино. Он прижался горячим лбом к холодному стеклу, которое не остужало, а лишь подчёркивало жар, который горел у него внутри — смесь стыда, гнева и унижения. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания о прошлой ночи, но они, как назойливые мухи, кружились в голове, не давая покоя.

      Аппетита не было абсолютно, но Ги Хуну нужны были силы, поэтому он заставил себя сделать еды. Сон сел за пустой стол, и пока он безрадостно жевал, в голове стали всплывать все события прошлого вечера. Богатые люди в масках, Ведущий, форсирующий между ними, сынок богача Кана, яркие голубые глаза которого до сих пор стояли перед взором Сона. И то, как Ги Хун снял маску перед ним…

      Так что же значило поведение Ин Хо? Показательное наказание или что-то другое? Хван, который ещё недавно впивался в него взглядом, домогался, пытался сломать — вчера просто отвернулся, а сегодня — исчез. Это было не похоже на него. И эта непредсказуемость, это ледяное безразличие пугало Ги Хуна гораздо сильнее, чем любая знакомая ему форма жестокости.

      Ему следовало как-то связаться с Мирэ и узнать у него подробнее, может, он когда-нибудь сталкивался с таким поведением мужчины? Ги Хун не рассказал мальчишке про то, на что ему пришлось пойти, чтобы сохранить ему жизнь (или, по крайней мере, здоровье), и не планировал. Сон как вчера помнил вечер, когда они сидели вдвоём на балконе, а он сам курил. Мирэ тогда извинился невесть за что, выглядя при этом так, словно правда что-то натворил. Если парень узнает о случившемся в машине, он точно запаникует. Да и переступить через собственное унижение, чтобы поведать о таком было выше его сил.

      Ги Хун сам всё ещё не мог отойти от того дня. В тот отвратительный момент ему было не до эмоционального состояния мужчины, но потом, размышляя, ему казалось, будто Хван сам на себя был не похож. Не то чтобы Сон близко знал мужчину, но что-то в его поведении, в том, как он сжимал руль авто, как вёл себя казалось… наигранным. Фальшивым. Будто бы вымученным поведением. Он не понимал, откуда берётся это чувство, ведь Сон точно знал, что Ин Хо ничего такого испытывать не мог.

      Вот он, Сон Ги Хун, анализирует поведение своего… насильника во время насилия. Это было одновременно крайне печально, но и полезно. Он должен был изучать поведение своего врага, а в последнее время это самое поведение было крайне, крайне нестандартным.

      Время после завтрака Сон провёл в спортзале. Он совсем не умел боксировать правильно, но тем не менее провёл пару часов, избивая грушу. Он бил, пока костяшки не начали гореть, пока мышцы не свело судорогой, пока в глазах не потемнело от усталости. Ему нужна была эта боль. Простая, честная, физическая боль, которая могла бы хотя бы на время заглушить другую — ту, что сидела занозой в душе.

      Пот градом лился по его измождённому телу, пока он, вытирая лоб полотенцем, шёл мимо гостиной к лестнице наверх, чтобы принять душ. Внезапно из-за угла возникла высокая фигура Мирэ в костюме.

      — Господин! — воскликнул он, оглядывая мужчину с ног до головы так, будто видел впервые. Обычная укладка Кана сейчас была растрёпана, глаза бегали, а лицо слегка побледнело.

      — Мирэ, — ровно поприветствовал Ги Хун, которому сейчас, вопреки всему, было не до парнишки. Хотелось в душ и завалиться спать на пару часов, чтобы в голове не крутились назойливые мысли.

      — Вы… вы не видели, да?! Ой, ну конечно же вы не видели… — он засуетился и достал из кармана телефон, показывая мужчине какой-то снимок экрана. Сон замер. Он медленно взял телефон из рук Мирэ, его собственные пальцы вдруг показались чужими, деревянными. Он нахмурился, вглядываясь в экран.

      «Кто утешал наследника Кан Групп?»

      Внутри мужчины мгновенно похолодело, когда он увидел фотографию. Фотографию с ним, Ги Хуном, без маски. Его черты лица были размыты, но вполне различимы. Он сглотнул вставший в горле ком, отдавая телефон обратно Мирэ, который встревоженным взглядом глядел на мужчину.

      — Статья уже удалена, — сказал он более спокойным тоном. — Она была единственная, и продержалась в сети совсем немного. Господин Хван поручил мне отслеживать новости в тот вечер и, если понадобится… устранить угрозу. Я так понимаю, он увидел, что вы сняли маску, и был готов к последствиям...

      Мирэ выглядел по-настоящему обеспокоенным, следил за выражением лица Ги Хуна, как ястреб. Сон отсутствующе кивнул, невольно вспоминая тот момент на балконе.

      — Значит вот в чём причина холодности господина… — задумчиво заключил Кан. — Он… он что-то… что-то сделал?..

      — Он ничего не сделал, — наконец подал голос Ги Хун, прерывая его. — И в этом вся проблема, ведь я ожидал наказания. А получил... тишину. Поэтому я и хотел поговорить с тобой.

      — В смысле?

      — Ты ведь знаешь его, Мирэ, — сказал Ги Хун и направился к лестнице. Парень тут же поспешил за ним. — Должен знать, почему он так себя повёл.

      — Я, честно говоря, сам в растерянности. Господин Хван всегда действует по чёткой логике... А это молчание... — Он задумчиво потёр подбородок и замялся, когда Ги Хун свободно вошёл в комнату Ин Хо, но тут же шагнул внутрь. — Может быть... — неуверенно начал он, — может, он просто сменил тактику? Вы же сорвали ему важную вербовку. Прямое наказание сейчас могло бы вас окончательно сломать, сделать бесполезным. Возможно, он решил, что «игнорирование» — более эффективный способ давления на вас в данный момент?
samokat.go.link

      Ги Хун горько усмехнулся.

      — Сменил тактику? Мирэ, он считает меня своей дрессированной собачкой. А с собачками так не играют. Их либо бьют, либо гладят. А он... он просто делает вид, что меня нет.

      — Я не это имел в виду! — поспешно возразил Мирэ. — Я о другом. Вы действовали... непредсказуемо. Вы не просто взбунтовались, а провернули целую операцию у него под носом. Может, он понял, что старые методы на вас больше не работают? Что вы не просто объект, а... опасный противник? И теперь он выжидает, просчитывая новый ход.

      Слово «противник» прозвучало как издевательство.

      — Противник? — в голосе Ги Хуна зазвенела сталь. — Он мог бы уже убить меня. Ублюдок заставил меня... — он осёкся, не в силах произнести это вслух, — ...он уже показал мне, кто здесь хозяин. О каком «противнике» ты говоришь?

      Мирэ увидел боль в его глазах и, видимо понял, что снова сказал не то. Он не знал, что произошло, и его попытка анализа лишь делала хуже. Да, Ги Хун сам хотел узнать, что тот мог задумать, но сейчас вся тяжесть событий вдруг навалилась на его плечи по-новой.

      — Простите, я... Тогда... тогда есть другой вариант. Самый плохой, — сказал он, понижая голос. — Помните, я говорил, что он любит вынашивать план. Что-то гораздо хуже, чем то, что было раньше...

      Слова Мирэ эхом отдавались в голове, но Ги Хун его уже не слушал. Он прошёл по комнате, машинально направляясь к окну, и замер. Что-то было не так.

      На низком кофейном столике, где раньше стояла лишь ваза с увядшими цветами, теперь находилась та самая скульптура из коридора, которую Ги Хун заметил ещё при экскурсии по дому месяцы назад. Мраморная рука, держащая за крыло бабочку с одним сломанным крылом.

      Утром он её не заметил, но её точно не было здесь вчера.

      Ги Хун, словно заворожённый, сделал шаг ближе. Ин Хо... только он мог занести её сюда, в их спальню. Он не просто проигнорировал его сегодня, он оставил ему это послание — безмолвное, холодное и чудовищно ясное. Сон почувствовал, как кончики пальцев подрагивают от сдерживаемых эмоций…

      Мирэ вновь замолк, когда Сон вдруг резко остановился посреди комнаты, сжимая кулаки. Ин Хо даже не было рядом, но Ги Хун продолжал ощущать его присутствие везде и всегда, а теперь это?

      Это бесконечное, выматывающее ожидание наказания, страх за других, за Мирэ, попытки предугадать следующее действие мужчины за все эти месяцы… Неуместные прикосновения, неестественные слова, которыми тот его называл, собственническое поведение мужчины… Всё это давило на Сона, душило его стальными тисками и заставляло задыхаться — сколько ещё он должен будет терпеть его поведение? Терпеть свою жизнь?

      — Господин?.. — неуверенно позвал Мирэ, когда Ги Хун вдруг кинулся вперёд, схватил мраморную статуэтку и с чувством запустил её в пол. Лицо его исказилось сначала в гримасе чистого, незамутнённого гнева, который стал медленно перегорать в страдание.

      — Я, блядь, заебался! — выкрикнул Ги Хун, резко разворачиваясь к замершему от испуга Кану. В глазах Сона, вопреки всему, стояли не слёзы, а бессильная, выжженная ярость. — Я заебался ходить по этому дому, как призрак! Заебался ждать, когда он соизволит меня ударить или унизить! Заебался пытаться угадать, что в голове у этого психопата!

      Он прошёлся по комнате, жестикулируя и чувствуя, как подступает паника, которую он с трудом проглотил, чтобы продолжить тираду.

      — Вчера я лежал пол ночи и думал, что он меня убьёт или сделает что-то похуже, — он указал пальцем в сторону кровати. — А он... он просто молчит! Игнорирует! Ты понимаешь, каково это?! Жить в одной клетке с тигром, который то бросается на тебя, то делает вид, что тебя не существует! Я не знаю, что страшнее!

      Он остановился, но смотрел не на Кана, а куда-то мимо него измученным, усталым взглядом. Грудная клетка яростно вздымалась, пока в который раз некстати вспоминалось всё, через что его заставил пройти Ин Хо в последнее время. В особенности — самый унизительный в жизни Ги Хуна момент в машине.

      Неестественные чужие слова.

      Обманчиво нежные пальцы в отросших не по его воле волосах.

      Грязная, горячая, липкая жидкость на его осунувшемся лице.

      Неужели его снова ожидало что-то такое? Ги Хун сматерился и схватился рукой за волосы. Мужчина мог вновь мастерски сыграть на его слабых местах, страхе за других, и заставить добровольно опуститься настолько низко. И на этот груз последних месяцев давил груз всей его предыдущей жизни. Бесконечная череда неудач, потерь и унижений. Он думал, что видел дно, но как же он, блядь, ошибался! Грязное озеро, в котором он яростно барахтался, оказывается, было бездонным.

      — Я устал бояться, Мирэ. Устал ненавидеть. Устал от всего этого… — сорванный голос звучал тише, он провёл дрожащими руками по лицу. — Я просто хочу, чтобы это... закончилось. Хоть как-то.

      Мирэ стоял, ошеломлённый этой исповедью. Он впервые видел Ги Хуна таким — не упрямым борцом, не саркастичным пленником, а просто до смерти уставшим человеком.

      — Господин... — начал он встревоженным тоном, не зная, что сказать.

      — Что мне делать? — вопрос Ги Хуна прозвучал почти как шёпот, и в нём было столько отчаяния, что у Мирэ сжалось сердце. Ги Хун сделал несколько быстрых шагов к Мирэ. — Что он задумал на этот раз?

      Кан стоял, заломив брови и смотрел на Сона с таким отчаянием и страхом, будто сам проживал всё то, через что прошёл Ги Хун. Его тёмные глаза наполнились чужой печалью, а плечи поникли.

      — Господин… — повторил он также тихо. — Я… я не знаю, господин Сон, правда. — Он тоже вдруг сделал несколько шагов навстречу, хватая мужчину за плечи и встряхивая. — Но, пожалуйста, не смотрите таким взглядом!

      В его голосе показалась толика затаённого ужаса, и у Ги Хуна на мгновение сжалось сердце.

      — Не смейте так смотреть, — повторил он, почти прошипел. — Не смейте сдаваться. Пожалуйста.

      Сон чувствовал подкатывающую к горлу тошноту и знакомую панику. А ещё — стыд. Бесконечный, затапливающий его стыд перед Мирэ, который видел его таким. Но мальчишка, глядя на него твёрдо, вдруг притянул его в объятия — воздух выбило из лёгких Ги Хуна, а глаза распахнулись от неожиданности.
samokat.go.link

      Кан его обнимал. По-настоящему обнимал, мягко прижимая к себе.

      Но объятия были другими. Не такими.

      Те объятия были клеткой — тяжёлые, собственнические, они давили, лишали воли, но парадоксальным образом давали опору. Они были почти что привычны.

      А эти… эти были другими — лёгкими, тёплыми, живыми. Полными искреннего человеческого сочувствия, и от этого становилось… хуже?.. Чужое тепло обжигало совсем по-другому, оно не успокаивало, а плавило старые шрамы…

      Ги Хун подавился воздухом и вцепился в спину Кана, до боли сжимая, пытаясь удержаться на ногах, пока мир сужался до чёрной точки. Он стиснул зубы, силясь подавить унизительную физиологическую реакцию — рваное, свистящее дыхание, бешено колотящееся сердце, — но не мог. Он так вселенски, бесконечно устал.

      Мирэ что-то говорил, но его голос доносился как будто издалека, он гладил его по спине, как чёртового ребёнка, но это не помогало. В ушах стоял звон, а мысли хаотично метались, разбегаясь в стороны, как игроки в зелёном под дулами автоматов.

      «Тише едешь — дальше будешь!»

      Выстрел, и ещё, и ещё. Крики, лужи крови и чьи-то руки, цепляющиеся за него, как за последнюю надежду.

      Кто-то вечно полагался на него. Он всегда должен был спасать. Спасать, помогать, выручать, вытаскивать из самого пекла, пока он сам, Сон Ги Хун, горел заживо.

      Эта острая, болезненная мысль высокой горой возникла в тумане его паники. Ги Хун не мог… нет, он не имел права сейчас разваливаться на части. Не перед Мирэ. Не перед кем-либо.

      Он резко, почти грубо, оттолкнул от себя Мирэ.

      — Не трогай меня! — прохрипел мужчина, отступая на шаг и отворачиваясь, закрывая лицо рукой. Он не хотел, чтобы мальчишка видел его таким. Эта грёбаная склонность к паническим атакам его доконает…

      Воздуха всё ещё предательски не хватало, а загнанное сердце билось где-то в горле. Он закрыл лицо рукой и прижался спиной к холодной стене комнаты Ин Хо, чувствуя её твёрдость, её безразличие — это отрезвляло.

      Сон заставил себя дышать. Медленно, так, как его когда-то учил один старый вояка во время первой Игры, когда они прятались после резни в спальне.

      «Вдохни на четыре счёта и задержи на четыре. Выдох на шесть. Сконцентрируйся на счёте и только на нём».

      Один. Два. Три. Четыре.

      Он чувствовал на себе растерянный, испуганный взгляд Мирэ, но не обращал внимания.

      Задержка. Один. Два. Три. Четыре.

      Комната всё ещё плыла, но уже не так сильно.

      Выдох. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

      Ги Хун убрал руку от лица и посмотрел на свои ладони, — те всё ещё дрожали, но уже меньше. Он нашёл в комнате взглядом один предмет — тяжёлую хрустальную пепельницу на столе Ин Хо — и зацепился за него.

      «Пять вещей, которые ты видишь», — всплыл в памяти голос того старика.

      Пепельница. Зеркало. Тень от лампы. Телевизор. Рука Мирэ.

      Мужчина перечислял их про себя, усердно избегая картины с тигром, возвращая свой мозг из хаоса воспоминаний в холодную реальность. Звон в ушах понемногу стихал, а дыхание выравнивалось.

      Он справлялся. Сам. Не благодаря чужому теплу, а благодаря собственной, выстраданной воле. Но тело его всё ещё предавало, он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как по вискам стекает ледяной пот. Ноги были ватными, а в желудке стоял тошнотворный ком.

      — Прости, — наконец выдавил он, не поворачиваясь к Мирэ. Голос был хриплым, едва узнаваемым. — У меня... такое бывает.

      Наступила неловкая, звенящая тишина. Ги Хун слышал тихое, сбитое дыхание Мирэ. Мужчина опасался, что сейчас начнутся вопросы, излишняя жалость, что заставило бы его снова ощетиниться, но Кан просто молчал. А потом Ги Хун услышал звук открывающегося минибара и тихий звон стекла. Он медленно, с усилием, оторвался от стены и повернулся.

      Мирэ стоял у бара и, не смотря в его сторону, просто наливал воду в два стакана. Его движения были преувеличенно спокойными, словно он давал Ги Хуну время прийти в себя, собрать по кускам, не чувствуя на себе пристального взгляда.

      — Вам нужно выпить воды, хён, — сказал он наконец, всё так же не глядя на него. Использование этого неформального, уважительного обращения было таким неожиданным, таким... правильным в этот момент. — И вам нужно сесть, прежде чем вы тут грохнетесь.

      Он поставил один стакан на столик рядом с креслом и только тогда посмотрел на Ги Хуна. Мужчина не увидел в его взгляде жалости. Только спокойную, твёрдую констатацию факта. Он смотрел на него как солдат на товарища, которого контузило взрывом — не как на жертву, а как на бойца, которому нужна минута, чтобы прийти в себя.

      Ги Хун, чувствуя, что ноги его больше не держат, медленно опустился в кресло. Он взял стакан, пока его пальцы всё ещё мелко дрожали, заставляя воду плескаться о стенки. Мужчина сделал несколько глотков воды и отставил стакан, сел, откинувшись на спину кресла и смотря в пол перед собой усталыми, печальными глазами.

      — Я не знаю, что он задумал, — начал Мирэ тихо и осторожно, садясь на диван и делая глоток. — Но это его молчание... я согласен, это плохой знак. Это не в его стиле. Он либо наказывает, либо манипулирует, а это... это что-то новое.

      Он поставил стакан и посмотрел Ги Хуну прямо в глаза.

      — Но я знаю одно: что бы он ни задумал, он не причинит вам... непоправимого вреда. Он... вы ему нужны. Я… не знаю зачем, но это так. Господин Хван не позволит вам сломаться окончательно, — Ги Хун видел, с каким трудом Кан говорил всё это, видел, как он будто подбирал слова, разрывался между чем-то, но продолжал.

      Мирэ подался вперёд, его голос почти опустился до шёпота.

      — Поэтому, что бы ни случилось, хён, вы должны держаться. Не давайте ему того, чего он ждёт — не показывайте ему, что его молчание работает. Будьте сильнее. Я... я буду рядом. Если вам нужно будет поговорить, или просто... не быть одному. Просто скажите.
samokat.go.link

      Ги Хун сидел, всё ещё не отрываясь взглядом от пола, и бессильно слушал Мирэ. «Вы должны держаться». Должен, должен, должен. Он всегда кому-то должен.

      Его слова почти не перекрывали то отчаяние, что он чувствовал, те воспоминания, которых он больше не мог избегать, он всё ещё чувствовал вес пережитого, но теперь, после срыва и сбивчивых слов Мирэ, стало как-то… серо. Безжизненно, но… легче.

      — Дай мне сигарету.

      Мирэ на мгновение замер, а потом на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка облегчения. Он поспешно достал ту самую пачку, которую когда-то приносил Ги Хуну, и зажигалку. Щелчок кремня прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко.

      Ги Хун затянулся, и горький дым наполнил лёгкие, выжигая остатки паники. Он не чувствовал облегчения. Только холодную, звенящую пустоту на месте выгоревшего страха. Он прикрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, поджимая губы и смачивая их языком. Чувствовалось приближение мигрени, мужчина затянулся ещё раз, сбрасывая пепел прямо на пол. Он услышал второй звук зажигалки и слегка приоткрыл глаза, чтобы увидеть, как Мирэ зажигает себе сигарету. Удивительно. Мальчишка неумело затянулся, закашлявшись, и уголки губ Ги Хуна, чей разум слегка поплыл от дозы никотина, слабо дёрнулись в подобии улыбки. Кан тихо извинился и переместился на диване вперёд, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу Ин Хо.

      После произошедшего в комнате повисшая тишина казалась почти нереальной. Спустя три выкуренные сигареты, Ги Хун выдохнул и встал — ему надо было на свежий воздух. Голова немного прояснилась, но стены комнаты всё ещё давили. Мирэ, уловив его состояние, молча протянул ему пачку сигарет и зажигалку, а сам встал, чтобы проветрить комнату. Сон коротко кивнул в знак благодарности и, не говоря ни слова, вышел, направляясь на улицу, на мороз, который должен был окончательно привести его в чувство.

      Когда он вернулся с улицы, промёрзший, но нашедший хоть какое-то душевное равновесие, он застал Мирэ, играющего с Пабу в гостиной. Тот посмотрел на него и кивнул в сторону кухни. Сон был рад, что тот не пытался завести разговор — мальчишка снова чувствовал его.

      На кухне его ждал горячий, дымящийся рамён. И Мирэ не просто заварил лапшу — в остром бульоне плавало идеально сваренное всмятку яйцо, а сверху был аккуратно посыпан зелёный лук. Простая, почти детская искренняя забота, которую никто не проявлял к Ги Хуну уже много лет. Он сел за стол и с жадностью, которой сам от себя не ожидал, принялся за еду. Лапша обжигала язык, бульон согревал изнутри, вымывая остатки ледяного ужаса. Он с удовольствием съел всё до последней капли, впервые за долгое время чувствуя не только голод, но и вкус еды.

      Ги Хун сел на стуле удобнее и посмотрел на часы — четыре часа дня. Время пролетело почти незаметно, близился вечер, и Сон невольно стал прислушиваться к звукам в доме, ожидая появления Ин Хо.

      Но он не вернулся.

      На следующий день Ги Хун снова пошёл в спортзал. Ему нужно было выбить из себя остатки липкого страха и унижения. Он снова остервенело колотил грушу, неумело, но яростно, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть.

      — Вы так себе плечо вывихнете, господин, — Ги Хун резко обернулся. В дверях стоял Мирэ, скрестив руки на груди.

      — Не твоё дело, — пропыхтел Ги Хун, возвращая внимание к груше и нанося ещё один удар.

      Мирэ вздохнул, подошёл и молча взял из стойки две пары боксёрских перчаток. Одну из них протянул Ги Хуну.

      — Что это? — с недоверием спросил тот.

      — Перчатки, хён, — ответил он с мелким смешком, глядя на Ги Хуна, как на идиота. — Помогут не разбить костяшки в кровь. Давайте я вам покажу пару приёмов для самообороны. Пригодится.

      Ги Хун хотел отказаться, но что-то в спокойной уверенности Мирэ заставило его замолчать. Следующий час они провели в зале. Мальчишка не читал ему лекций, он просто и методично показывал: как ставить блок, как наносить прямой удар, как уходить с линии атаки.

      — Главное — не ярость, а расчёт, — говорил он, поправляя стойку Ги Хуна. — Бейте не со злости, а с холодной головой. Цельтесь в уязвимые точки.

      В его словах и движениях была грация и смертоносная эффективность профессионала. Ги Хун, весь взмокший и уставший, вдруг понял, что этот улыбчивый мальчишка мог бы сломать его пополам за десять секунд, если бы захотел. Но вместо этого он учил его защищаться. Когда они закончили, Ги Хун сел на скамью, тяжело дыша и утирая пот с шеи полотенцем.

      — Спасибо, — просто и коротко сказал он.

      — Не за что, — легкомысленно ответил Мирэ, протягивая ему бутылку воды. — Просто... будьте готовы. Ко всему.

      На следующий день Мирэ не появлялся. Тишина в доме снова стала плотной, осязаемой. Ги Хун, приняв душ, остановился перед огромным зеркалом в ванной комнате Ин Хо.

      Он долго смотрел на своё отражение, на осунувшееся лицо, на тени под глазами, которые, казалось, стали частью его самого. На отросшие волосы, которые Ин Хо запрещал ему стричь. На тело, покрытое старыми и новыми шрамами — следами его бесполезных бунтов.

      Кто был этот человек?

      Это был уже не тот Сон Ги Хун, азартный неудачник с долгами. Но это был и не тот мститель, полный праведного гнева, который вернулся в Игру. Это был кто-то третий. Уставший, измотанный, запертый в клетке не только из мрамора и стекла, но и из собственных воспоминаний.

      Он провёл рукой по запотевшему по бокам стеклу, чтобы стереть своё отражение — ему было тошно от самого себя, от своей слабости. От того, что он всё ещё был здесь, жив, пока его друзья гнили в земле. Он с силой ударил кулаком по раковине, и боль в костяшках на мгновение привела его в чувство. Нужно было что-то делать. Что угодно. Лишь бы не утонуть в этой тишине.

      Хван, тем временем, всё не появлялся. Его молчание, поначалу пугающее, превратилось в нечто иное — в вязкую, изматывающую тишину, которая пропитала весь дом. Ги Хун снова плохо спал эти дни. Старая тревога вернулась, но теперь к ней примешивалось странное, почти раздражающее чувство... пустоты. Он вспоминал их разговор с Мирэ после панической атаки, прокручивая из раза в раз слова мальчишки, но предательское опасение всё ещё жило в нём. Усталость никуда не делась, но теперь она вновь осела, словно спавший острый период заболевания, которое вновь перешло в хроническую форму. Хотя внутри что-то изменилось — поддержка Кана сдвинула в нём нечто невидимое. Эта мысль не приносила радости или надежды — слова были слишком громкими для его выжженного существа. Она приносила лишь крошечную, едва ощутимую точку опоры. И этого пока было достаточно.
samokat.go.link

      На третий день «пропажи» мужчины, Ги Хун сидел в том самом кресле в лаундже, где когда-то курил Ин Хо. Сбоку от него плавали аквариумные рыбки, а за окном спереди кресла раскинулась спокойная в этот день природа. Сон сидел и медленно пил соджу. За эти пару дней он почти докурил всю оставшуюся пачку сигарет, и теперь принялся за выпивку. Он не набирался до беспамятства — слишком живы в голове были воспоминания о ночи в Соллаль, которые навсегда отбили у него это желание. Он пил, чтобы заполнить тишину и заглушить звук собственных мыслей. Каждый глоток горького соджу был маленьким актом бунта против этого идеального, стерильного дома и его невидимого хозяина. Пабу, которая раньше почти не отлипала от него, теперь стала избегать его из-за запаха сигарет и алкоголя.

      В комнате бесшумно возник Мирэ, который с лёгким укором глядел на бутылку соджу в безвольной руке мужчины, свисающей с подлокотника кресла.

      — Ты сам мне его притащил, не смотри косо, — ворчливо прокомментировал его взгляд Ги Хун, делая щедрый глоток. Сон попросил мальчишку привезти ему несколько бутылок, заверяя Мирэ, что он не собирается напиваться или становиться алкоголиком.

      Кан тяжело вздохнул и пошёл к аквариуму, доставая с полки корм и отсыпая рыбкам поесть. Потом опустился рядом на пол и опёрся спиной о кресло. Мужчина удивлённо посмотрел на мальчишку, но тот лишь пожал плечами и достал телефон, открывая какую-то дурацкую мобильную игру с кубиками. Они некоторое время сидели молча, и потом Сон заговорил.

      — Ты знаешь, когда он вернётся?

      Мирэ оторвался от телефона и посмотрел на Ги Хуна.

      — Не знаю, господин Сон. Он не говорил.

      — Но ты знаешь, где он, не так ли? — мужчина сделал ещё один глоток, допивая до конца и откидывая бутылку в сторону, на пол. Крепкое стекло не разбилось, а покатилось под аквариум.

      — Знаю, — ответил дёрнувшийся от звука падения Мирэ и взгляд его сделался виноватым. — Но не могу сказать, извините.

      Конечно же, он не мог. Несмотря на все его слова, взгляды, мальчишка всё ещё оставался собачкой Ин Хо. Даже если когда-то делал что-то, что мужчина бы не одобрил, он оставался ему верен. Сон почувствовал, как знакомая пустота внутри становится бездонной, и на секунду пожалел, что это была последняя бутылка алкоголя, способная хоть ненадолго заполнить эту пропасть.

      Мирэ правильно интерпретировал его молчание и поднялся с пола, вставая напротив кресла.

      — Слушайте, господин, — теперь он звучал твёрдо, но не нагнетающе. — Да, я не могу сказать вам, где он. Это приказ, и вы должны понимать, что я не могу ослушиваться господина. Ну, слишком часто, — он прокашлялся. — А вы не можете сидеть здесь и ждать, пока он вернётся и решит вашу судьбу, — это худшее, что можно придумать. Это то, чего он от вас и ждёт.

      Ги Хун, до этого рассматривающий бледных бабочек на рубашке Мирэ, поднял на него тяжёлый, слегка пьяный взгляд.

      — И что ты предлагаешь?

      Мирэ на мгновение замялся, словно взвешивая слова.

      — Я предлагаю сменить обстановку. Отвлечься. Он уехал ещё на два дня точно.

      — И куда же мы поедем? — с угрюмым сарказмом спросил Ги Хун. — В горы? На море?

      — К Чжи Вон, — тихо, но отчётливо сказал Мирэ. — Я думаю, вы бы хотели ещё с ней увидеться.

      Ги Хун замер — это предложение было последним, чего он ожидал.

      — Что? С чего ты это взял?

      — Вы сказали, что она вас понимает, — Мирэ говорил осторожно, внимательно следя за его реакцией. — Что она такая же. Я подумал... может, вам стоит снова с ней встретиться. Поговорить. С кем-то, кто не является им... или мной.

      Ги Хун правда хотел бы встретиться с девушкой и думал об этом несколько раз… А откуда… откуда Мирэ знал, что Сон считал Чжи Вон похожей на него?.. А, точно. Он ведь сам обмолвился об этом как-то, когда они играли с Пабу, и не придал этому значения. Мужчина никогда не говорил ему об этом подробно. В голове, затуманенной алкоголем, вопрос потух быстро. Кан продолжил, видя, как нахмурился Ги Хун.

      — Господин Хван... он даже одобрит это. Он сам говорил, что вам нужно «найти способ развеяться».

      Эта фраза вновь заставила Сона напрячься, но мысль о том, чтобы выбраться из этого дома, снова увидеть Чжи Вон, поговорить с кем-то, кто не был частью этого ежедневного кошмара, была слишком соблазнительной. Это был глоток воздуха, которого ему так не хватало.

      — Он хочет, чтобы я поехал, — это был не вопрос, а констатация. Мирэ отвёл взгляд.

      — Я не знаю, чего он хочет, хён, — его голос прозвучал почти искренне. — Я знаю только, что наблюдал за вами эти дни, и вы угасаете. Эта поездка может вам помочь.

      Сон долго глядел на парня, пытаясь уловить фальшь, любое проявление скрытого мотива в чужих тёмных глазах. Мирэ пригладил платиновые волосы, переминаясь с ноги на ногу. Ги Хун пьяно вздохнул и махнул рукой.

      — Хорошо, — его голос прозвучал хрипло. — Но ты должен быть абсолютно уверен, что он не вернётся завтра. Если он нас поймает... — он не закончил фразу.

      — Супер! — облегчённо воскликнул он по-английски, и его лицо озарила такая искренняя, почти детская улыбка, что у Ги Хуна защемило сердце. Мальчишка хлопнул в ладоши, и звук получился неуместно громким в тишине комнаты. — Не волнуйтесь, хён! Я всё подготовлю и выедем рано утром послезавтра, у меня завтра важные дела. Вы даже не заметите, как окажетесь там.

      Он с энтузиазмом развернулся и почти бегом направился к выходу, словно боясь, что Ги Хун передумает.

      — Мирэ, — окликнул его Ги Хун, и парень замер у двери, обернувшись.

      — Спасибо, — тихо сказал Ги Хун.

      Улыбка Мирэ на секунду погасла, сменившись чем-то более сложным, почти болезненным. Он лишь коротко кивнул и быстро скрылся за дверью.

***

      Утро дня поездки встретило Ги Хуна ярким, почти весенним солнцем. Снег за ночь практически полностью растаял под его настойчивыми лучами, и за окном робко, неуверенно запели птицы, напоминая о приближении марта. Природа просыпалась, а Ги Хун чувствовал себя так, будто всю ночь разгружал вагоны.
samokat.go.link

      Он снова спал плохо, урывками, проваливаясь в тяжёлую дремоту и тут же выныривая из неё от любого шороха. Но сегодня это было неважно. Горячий кофе и навязчивая, почти лихорадочная мысль о предстоящей поездке в Сеул действовали на него ободряюще, хоть он и не чувствовал радости. Скорее, это был сухой, нервный азарт игрока, который поставил на кон последнее, что у него было.

      Он одевался молча, выбирая самую неприметную одежду из тех, что навязал ему Ин Хо — простые тёмные джинсы, чёрная водолазка, тёплая куртка. Пока он одевался, его взгляд упал на место, куда он кинул проклятую скульптуру бабочки. От осколков не осталось и следа ещё в первый день — Мирэ всё убрал ещё до прихода уборщика. Сон сжал зубы от воспоминаний и отвернулся.

      Мирэ уже ждал его внизу, в гостиной. Он был одет так же просто, в джинсы и тёмную толстовку с накинутым сверху капюшоном. Никаких ярких узорчатых рубашек, никакой укладки.

      — Готовы, господин? — тихо спросил он. В его голосе не было энтузиазма, только деловая сосредоточенность.

      — А по мне не видно? — по привычке огрызнулся Ги Хун, но тут же смягчился. — Готов. Он точно пока не приедет?

      — Точно, — кивнул Мирэ. — Поедем на моей машине, она не так приметна.

      Он протянул Ги Хуну простую чёрную кепку и медицинскую маску.

      — Это на всякий случай. Лучше перестраховаться.

      Ги Хун молча взял их. Этот простой жест заботы и предусмотрительности снова сбил его с толку. Мирэ вёл себя как настоящий товарищ, продумывая их «операцию» до мелочей.

      Они вышли из дома и свежий, влажный воздух ударил в лицо. Ги Хун глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются запахом талого снега и свободы. Иллюзорной, временной, но от этого не менее пьянящей.

      — Подожди-ка, — сказал Ги Хун и вытянул из кармана новую пачку сигарет, купленную Мирэ. Он выкуривал одну, пока мальчишка слегка мялся на месте от холодного ветра. Он вечно ходил без шапки и в лёгкой куртке, чем зарабатывал выговоры от Ги Хуна.

      От дозы никотина внутри будто бы расправилась невидимая пружина. Они ехали в тишине — Мирэ в этот раз был молчалив. Они провели последние дни без Ин Хо вместе, разговаривая о разных вещах. Их диалог насчёт Чжи Вон был позавчера, а вчера он не видел Мирэ целый день, увидев только вечером.

      Он тогда спускался на кухню, проходя мимо уединённого коридора, ведущего к двери в подвал. Он с удивлением и настороженностью заметил, что дверь в него была приоткрыта. Панель для ввода код-пароля горела зелёным, а из подвала доносились приглушённые щёлкающие звуки.

      Он пару раз пытался проследить за тем, какой пароль вводил Ин Хо для входа туда, куда запрещал заходить Ги Хуну, но мужчина всякий раз закрывал обзор спиной. И теперь, видя возможность узнать, что там внутри, Сон не мог пройти мимо.

      Осторожно заглянув внутрь, он, как и предполагал, увидел оружейную. На стенах, освещённых белыми лампами, висели автоматы и винтовки различного калибра, в стены были встроены множество выдвижных шкафчиков. Глаза сами стали разбегаться, выхватывая столько потенциальных способов обороны. Но затем он заметил фигуру, стоящую у стрельбища. Мирэ. Он больше не стрелял, а методично разбирал снайперскую винтовку, чтобы вновь её собрать. Винтовка явно была дорогой — с нестандартным оптическим прицелом. Движения Кана были механическими, отточенными до идеала, словно он повторял эту манипуляцию сотни раз до этого.

      — Красивая, да? — спросил Мирэ, не оборачиваясь. Его голос эхом разнёсся по светлому, будто стерильному помещению.

      — Я не разбираюсь, — честно ответил мужчина, заходя внутрь. Он осмотрелся лучше, подмечая взглядом ящики с амуницией. В воздухе витал аромат металла и резины, было прохладно.

      — Это подарок, — Мирэ закончил сборку и провёл пальцами по холодному металлу почти с нежностью. — От господина Хвана на мой день рождения, когда я ещё был спецом.

      Кан положил винтовку на стол, оперевшись ладонями о поверхность. Он был сам не свой сейчас, более напряжённый, тихий. Атмосфера между ними была заряженной и полной чего-то такого, чему Ги Хун пока не мог дать названия.

      — Я был снайпером, хён, — вдруг сказал Мирэ, всё так же не глядя на Ги Хуна. — В спецназе. Лучшим в своем выпуске — мог попасть белке в глаз с километра, — в его голосе не было и доли хвастовства, лишь сухая констатация факта.

      Снайпер, значит. Ему на удивление, странным образом, очень шло — холодный, точный, смертоносный. Эта роль подходила ему гораздо больше, чем образ беззаботного помощника, который он так старательно играл. Внезапно Ги Хун понял, что никогда по-настояшему не знал этого парня. И, возможно, не узнает никогда.

      — На одном задании... антитеррористическая операция... мы должны были ликвидировать цель. Главаря ячейки. Он был в квартире, на двенадцатом этаже. У меня была идеальная позиция, я видел его в прицел… Но рядом с ним... рядом с ним была маленькая девочка, его дочь. Она сидела на полу и рисовала что-то в альбоме.

      Сон замер в середине комнаты, пойманный чужой затаённой болью, этим хрупким моментом. Он будто бы наяву увидел эту картину: Мирэ в экипировке со снайперской винтовкой на крыше соседнего здания, ветер треплет белые пряди, выбивающиеся из-под тактического шлема, холодные руки сжимают оружие.

      — И в тот момент, когда я должен был нажать на спуск, девочка подняла голову и посмотрела прямо на меня. Конечно, она не могла меня видеть, но мне показалось, что наши взгляды встретились, — Мирэ замолчал, его пальцы нервно сжали край стола. — Я замер буквально на долю секунды, пока напарник кричал в рацию, требовал стрелять. Но я не мог. Я видел не цель. Я видел отца и его дочь.

      Он горько, беззвучно усмехнулся.

      — За эти три секунды он заметил блик моего прицела, либо просто почувствовал опасность... Не знаю я. Он тогда схватил эту девочку... и использовал свою же дочь как живой щит, отступая от окна. Операция была сорвана. Он тогда сбежал… долгая история.

      Мирэ снова начал разбирать оружие, его движения стали резкими, почти злыми.

      — А через два дня его люди взорвали автобус со школьниками в центре Сеула. В отместку за нашу «атаку». Погибло семнадцать детей.
samokat.go.link

      Ги Хун почувствовал, как внутренности покрылись холодной коркой, а сердце замерло на секунду в ужасе от услышанного. Он помнил об этой трагедии много лет назад, о которой писали во всех новостях. Он… он не знал, что сказать. Семнадцать детей…

      — Меня не отдали под трибунал, меня просто стёрли. Все мои товарищи отвернулись от меня, плевались мне в спину, говорили, что все эти семнадцать невинных душ — моя вина. И были правы, — его голос звучал глухо, он опустил голову. Ги Хун слушал его и хотел утешить, ужасно хотел, но не знал как. — Каждую ночь я видел их лица. Лица тех детей из автобуса. И то, как она на меня посмотрела... та маленькая девочка. Я уже хотел… уже думал… закончить всё это, — его голос сорвался на этом моменте, но он тряхнул головой и наконец повернулся к Ги Хуну. Его глаза были слегка красными, но он не плакал. — И тогда после пропажи вернулся господин Хван.

      Сон напряжённо следил за движениями Мирэ, сердце ныло, пока мозг усиленно обрабатывал информацию… Это и была точка, с которой всё началось, не так ли? Он помнил из рассказа Кана, что Ин Хо работал в участке, потом предложил Мирэ работу в спецназе, а потом… Потом позвал в Игру.

      — Моё секундное замешательство… оно стоило жизни семнадцати детям. Я пожалел мужчину, который использовал собственную дочь, как живой щит, хён, — Мирэ вдруг рассмеялся, неестественно, жутко, и подошёл к Ги Хуну, хватая ошеломлённого мужчину за плечи и встряхивая. — Только представьте себе! Схватил её, как куклу, чтобы спасти собственную шкуру! Мне надо было… — он перестал смеяться и выдохнул, его челюсть задрожала, а глаза стали стеклянными. — Я должен был пристрелить его там же, в ту же секунду. Вынести мозги этому уёбку.

      Он отпустил плечи Ги Хуна и отошёл, тяжело дыша. А Сон стоял и молчал, оглушённый этой исповедью. Теперь он понял всё — Ин Хо не просто вернулся, он пришёл в тот самый момент, когда Мирэ был на самом дне, полностью сломленный, и предложил ему не спасение, а новую, извращённую цель.

      Мужчина хотел что-то сказать, найти слова утешения, но понимал их полную бесполезность. Что можно сказать человеку, который несёт на себе такой груз? Видеть такого обычно жизнерадостного мальчишку сломленным, сгорбившимся, было до ужаса непривычно. Даже его белые пряди сейчас будто бы посерели, словно он в одночасье поседел.

      — Хватит винить себя, — сказал наконец Ги Хун, подходя ближе. Он посмотрел Мирэ прямо в горестные, несчастные глаза. — Ты совершил ошибку и ты заплатил за неё — всё. История закончена.

      Он положил руку на плечо парню — тяжело, уверенно.

      — То, что ты не смог выстрелить, не делает тебя слабым. Это делает тебя человеком. А он, — Ги Хун кивнул в неопределённую сторону, но оба поняли, о ком речь, — он использует это. Он использует твою вину, твою боль, твою благодарность. Ты ведь сам говорил мне вчера, чтобы я не вёлся на его манипуляции, помнишь? — Сон знал, что его слова звучат слабо, но он пытался.

      Мирэ выглядел… удивлённо. Из выражения его лица не пропала та скорбь, что он носил в себе многие годы, но теперь в глазах промелькнуло что-то светлое. Но чуда, конечно же, не произошло.

      — Это… это другое, господин, — мрачно отрезал Кан, отворачиваясь к своей винтовке и мягко стряхивая чужую руку с плеча. Ладонь Ги Хуна повисла в воздухе — отвергнутая попытка помочь. И Сон понял: Мирэ не искал сочувствия своей исповедью, не искал оправдания его поступка или помощи. Смысл был в другом, в чём-то, что мужчина пока не мог интерпретировать. Возможно, он просто хотел, чтобы хоть кто-то знал правду. А может... может, это было предупреждение. Предупреждение для самого Ги Хуна.

      — Мне пора, — глухо сказал Мирэ, не оборачиваясь. Он взял винтовку и начал убирать её в специальный чехол. — Спасибо, что выслушали.

      Он не сказал больше ни слова. Просто закончил со своими делами и ушёл, оставив Ги Хуна одного в тишине оружейной, наедине с запахом пороха и горьким привкусом чужого отчаяния.

      Ги Хун в настоящем, когда они ехали в машине, отвернулся от окна и посмотрел на сосредоточенный профиль Мирэ. Воспоминание о том разговоре не давало ему покоя. Он не понял тогда истинных мотивов Мирэ, не понимал и сейчас. Этот парень был не просто учеником Ин Хо, а будто его самым сложным творением — человеком, который ненавидел свою клетку, но боялся из неё выйти. Человеком, который предупреждал других об опасности, сам оставаясь рядом с хищником.

      И в этом заключалась главная ловушка Ин Хо, понял Ги Хун. Тот не просто ломал людей — он давал им иллюзию смысла в их сломанной жизни. Хван дал Мирэ цель, когда у того не осталось ничего, кроме вины. Самому Ги Хуну он предложил роль, когда он потерял все свои старые. Мужчина создавал идеальных, преданных солдат не страхом, а благодарностью, и бороться с такой верностью было почти невозможно.

      — Почти приехали, господин Сон, не забудьте свою рацию, — ровно напомнил Мирэ, заворачивая за угол. — И, хён… будьте осторожны. С ней тоже.
______________________________________

6600, слов