|'Во власти тигра'|

За всю свою жизнь Ги Хун ни разу не посещал мероприятие более дорогое, чем корпоративы на старой работе. Когда Ин Хо давно рассказал ему, что им нужно искать инвесторов, он старался меньше размышлять о самом процессе. Конечно, им всё ещё нужно было сделать маску и проверить годность для службы нескольких людей, которых нашел Вербовщик, но время текло неумолимо быстро даже в условиях его пребывания в этом доме. По словам Ин Хо, обычно диалогами с будущими солдатами занимался один лишь Вербовщик, либо старший офицер. Ведущий — в некоторых случаях при короткой беседе решал, присоединится ли к ним очередной человек. Но сейчас, когда Ин Хо был нацелен сделать из Ги Хуна второго Ведущего, этим должен был заняться сам Сон. По крайней мере это то, что ему сказал сам Хван.

      Ги Хун поднимался в кабинет Ин Хо, чувствуя себя так, словно проиграл не только заплыв, но и что-то более важное. Свою свободу? Скорее, своё достоинство. Он вскипал только вспоминая насмешливую улыбку Ин Хо. Тот играл с ним, и эта мысль жгла мужчину изнутри: как он мог снова так глупо попасться? Позволить этому ублюдку сыграть на его слабости? После поражения он чувствовал себя ещё больше разбитым, чем до этого. Всё ликование, которое он испытывал, вдруг обернулось непроглядной тоской и глухой злобой на самого себя.

      Они сидели в рабочем кабинете Ин Хо — владелец за своим широким столом, а Ги Хун напротив в гостевом кресле. Влажные после воды бассейна тёмные локоны Ин Хо были раскиданы по его лбу, вынуждая мужчину то и дело убирать подсыхающие волосы с глаз — этот почти мальчишеский жест выглядел так обманчиво по-человечески, что у Ги Хуна вызывал лишь глухое раздражение. А ещё Ин Хо был очевидно доволен собой, на его губах играла лёгкая усмешка, в отличие от Ги Хуна, который после унизительного проигрыша в заплывах чувствовал лишь подступающий ужас от неизвестности планов Ин Хо на вечер.

      Мало того, что он и так почти не мог сомкнуть глаз по ночам от беспокойства, так теперь ему и вовсе придётся лежать на расстоянии вытянутой руки от своего ненавистного тюремщика. В голове Ги Хуна совсем не укладывался такой поворот вещей. Он не мог себе даже вообразить лежать с Ин Хо в одной кровати. С Ин Хо. С Ведущим.

      Они не были женатой парой, да что уж там, они не были даже просто парой. Они были врагами, а враги не спят в одной постели. Ещё больше раздражало то, что Ин Хо очевидно делал всё это лишь для того, чтобы ставить Ги Хуна в неловкое положение и заставлять испытывать отрицательные эмоции. Не мог же он действительно хотеть этой близости? Только планировал загнать его в свою постель, как в ловушку, чтобы окончательно показать, кто здесь хозяин.

      То, что Ин Хо хладнокровно застрелил двоих солдат, отказавшись делиться с ним причиной, тоже порой мучило Ги Хуна по ночам. Конечно, Сон не питал к солдатам особой нежности. Они расстреливали безоружных игроков, когда те молили о пощаде, и после конца Игры относились к Ги Хуну как к мусору. Но Сон помнил о подслушанном им разговоре Ин Хо и Мирэ, где те обмолвились, что после убийства двоих солдат начались некие… проблемы, что нервировало мужчину.

      В общем и целом, Хван намеренно делал жизнь Ги Хуна ещё хуже, чем она была сейчас, старался вывести его на эмоции и растоптать те крупицы жизни, что ещё в нём оставались. Как будто Ин Хо уже не разрушил его жизнь достаточно, он решил ещё раз вцепиться ему в глотку, держать у себя и не отпускать.

      — Итак, — Ин Хо улыбнулся, его взгляд был наполнен торжеством. Ги Хун заметил небольшую ссадину на его челюсти и внутренне усмехнулся. — Ты проиграл. И теперь ты должен будешь выполнить свои обязательства, — его голос звучал мягко, но Ги Хун слышал в нём угрозу, приговор.

      Ну конечно же, ублюдок начал их диалог с давления. Ги Хун сжал подлокотники кресла, его поза стала напряжённее, чем до этого.

      — Я в курсе, — угрюмо ответил Ги Хун. — С нетерпением жду, — в его голосе не было ни гнева, ни страха. Только бесконечная усталость и злобная ироничность. Пусть он думает, что победил. Сон ещё найдёт способ, чем ему отплатить.

      Ин Хо смерил его подозрительным взглядом, видимо удивлённый внезапной сменой настроения. Сон подавил желание усмехнуться — пускай ситуация была не в его пользу, но вызывать растерянность в поведении мужчины, который всё старался держать под контролем, было приятно.

      — Мы поедем к мастеру за твоей маской, — начал он, не прокомментировав слова Ги Хуна, — через четыре дня, когда вернётся Мирэ. Будь готов, он будет ждать нас с утра ровно в девять.

      — Мастер работает в Сеуле? — спросил Ги Хун, мечтая оказаться где-нибудь в другом месте, подальше от Ин Хо, от необходимости спать с ним и заказывать проклятую маску.

      — Он проживает в Чхондаме, — Ин Хо кивнул. — Его имя Ан Кэсомун, он пожилой господин, но прекрасный мастер. Будь с ним вежлив.

      Ги Хун вспылил от последней фразы — если он грубил Ин Хо и относился к нему с ненавистью, это не значило, что он мог нахамить старому человеку.

      — Я всегда вежлив с теми, кто не убивал моих друзей и не держит меня в заложниках!

      Лицо Ин Хо на секунду выражало лёгкое замешательство, и он поспешил объяснить свои слова.

      — Ты слишком остро реагируешь. Я не имел в виду ничего плохого, расслабься, — Ги Хун осёкся. Он и правда среагировал слишком остро, видимо, нервы брали своё. Но что он мог поделать, когда напротив сидел Ин Хо, который специально говорил подобные вещи, чтобы вывести из себя, а потом обвинить в излишней эмоциональности? — Я лишь предупредил тебя о специфике характера господина Ана. Грубость может быть… непродуктивна для нас. Он не любит фамильярности, но ценит искренность.

      Ги Хун сжал челюсти. Искренность. Как он может быть искренним с кем-то из их мира? Как он может быть искренним, когда само его присутствие здесь — результат шантажа и вынужденного согласия? Когда он вынужден играть роль послушного ученика, скрывая ненависть и выжидая момент для удара? Нет, искренность — это последнее, на что он сейчас способен. Всё его существование здесь — ложь.

      Он резко отвернулся, его взгляд бесцельно блуждал по застеклённым полкам с различными книгами и хрустальными статуэтками. Его внимание привлекла одна из фотографий, на которой явно был запечатлён Ин Хо с молодой женщиной на фоне моря и заката. Её лицо было ему незнакомо. Они стояли в обнимку и смеялись, а глаза их блестели от счастья. Но то, что выбивалось из общей картины, была трещина в уголке стекла.

      Неужели это была та самая жена, о которой упоминал Ин Хо, еще будучи Ён Илем? Сон ранее был уверен, что Хван наврал про свою горькую предысторию, чтобы втереться в доверие, но сейчас в его сердце закралось сомнение. Возможно ли, что у Ин Хо действительно была жена? Тогда странно, что мужчина проводил столько времени в этом доме с Ги Хуном, а не со своей возлюбленной. Сон поморщился. Сложно представить, как кто-то мог находиться в отношениях с таким жестоким человеком, как Хван Ин Хо. Но всё же была вероятность, что он не врал про болезнь жены. Может быть, она уже мертва? Это бы объяснило то, что мужчина жил здесь.

      Невольно мысли сами утекли к его собственной жене, а далее — к дочери. Он ведь совсем не мог с ней связаться. Будучи свободным, он не использовал шанса поговорить с ней. Но сейчас, когда он был в этой золотой клетке и не имел возможности звонить, ему было жутко горько за упущенную возможность.

      Ещё существовала вероятность, что на фото была его подруга или сестра. Представить себе, что Хван может быть чьим-то родственником, он также не мог. Картинка семьянина Ин Хо просто-напросто не вырисовывалась нужным образом в его голове. Только лишь хищные глаза, острые когти и порочные намерения.

      Ги Хун отвернулся, чувствуя, как его голова начинает кружиться. Ин Хо был для него загадкой, которую он не мог разгадать, это был не первый раз, когда его голову посещала такая мысль — Сон был откровенно запутан, тонул в непонимании. И это непонимание пугало его больше всего. Кем на самом деле был Ведущий?

      — Мастер Ан… Он что, местная знаменитость? — спросил он, сам не зная, зачем. Просто чтобы что-то сказать, не молчать. Ин Хо усмехнулся.

      — В определённых кругах — да. Он… разносторонняя личность, но главное — видит людей насквозь. И поэтому его маски не просто скрывают лицо. Они отражают сущность.

      Ги Хун почувствовал, как внутри всё сжимается. Опять эти разговоры про «отражение сущности»… что это всё-таки значит? Что увидит мастер Ан в нём? Что он… должен увидеть?

      Он украдкой посмотрел на Ин Хо. Тот сидел, расслабленно откинувшись на спинку кресла, и уверенно смотрел на него, словно знал что-то, чего не знал Ги Хун. Как всегда.

      — Как бы то ни было, будь готов. И подумай о том, какую маску ты хочешь, уже сейчас. Господин Ан начнет предлагать тебе свои варианты, не отказывайся сразу, подумай и о них тоже, но не уходи далеко и от своего самоощущения.

      Ги Хун откровенно не понимал, отчего Ин Хо и Мирэ так носятся с этими масками. Ну анонимность и анонимность, какая разница, что она отражает? Конечно, у богачей свои причуды, но ведь можно просто купить дорогую маску, не заморачиваясь с её высоким смыслом.

      — И сдалась мне эта маскарадная ерунда… Думаешь, кусок картона что-то изменит? — раздражённо и уклончиво бросил Ги Хун, совсем не представляя, что ему придумать. — Подумаю я.

      — Прекрасно, — улыбнулся Ин Хо. — А теперь поговорим о солдатах. Мирэ закончил с отчётом и набрал несколько претендентов. Ознакомишься с их резюме, — Ин Хо открыл выдвижную полочку где-то со своей стороны стола и протянул Ги Хуну кипу бумаг, которую тот принял.

      Первое имя — Лим Джэ Рён, двадцать три года. Совсем мальчишка, Ги Хуну это уже не нравилось. Ему было тошно от мысли, что он будет отбирать людей для этой проклятой Игры.

      — Главные качества, которые мы ищем в охранниках, это способность действовать согласно инструкциям. Любое отклонение от правил является недопустимым, и такие солдаты подвергаются уничтожению, — Ги Хун вздрогнул. Последнее слово резануло его, словно нож. Взгляд Ин Хо потемнел, словно он вспомнил что-то. Или кого-то. Ги Хун даже догадывался, кого.

      — О владении оружием и физической подготовке можешь не волноваться, об этом позаботился Мирэ. Все желающие обладают всеми нужными физическими качествами. Тебе лишь придется провести с ними беседу, узнать их страхи, стремления, причину вступления в наши ряды.

      — Я что, похож на психолога? — голос Ги Хуна был полон сарказма. — Ты серьёзно думаешь, что я буду копаться в их душах? Выяснять, чего они боятся, о чём мечтают? Они — будущий расходный материал, и ты это прекрасно знаешь, — он сомневался, что сможет сделать то, о чём его просил Ин Хо.

      — Не усложняй, Ги Хун. Это — Игра. Здесь другие правила. И, поверь мне, их языки развяжутся, когда они нас увидят. Я занимаюсь этим уже долгое время, я знаю. Главное — веди себя уверенно, не давай им считать свои эмоции.

      Ги Хун молчал, обдумывая слова Ин Хо. Узнать их страхи, стремления… Зачем? Он не хотел копаться в душах этих людей. Теперь, когда он размышлял, они были для него не только солдатами, а жертвами — жертвами обстоятельств, жертвами Ин Хо. Но что, если он прав? Что, если они действительно опасны? Он должен был быть осторожным. Должен был выбрать правильные вопросы, которые помогут ему понять, на что эти люди способны.

      — А какие конкретно вопросы я должен задавать? — Ги Хун посмотрел на Ин Хо, в глазах Сона читалось отвращение.

      — Я начну беседу с первым из них, а ты будешь внимательно следить и запоминать. Далее продолжишь ты.

      Не шибко ему нравилось такое положение дел — учиться на ходу, играя по правилам Ин Хо. Но Хван был уверен в Ги Хуне, словно знал, что у него получится.

      — И когда мы встретимся с ними?

      — Как-нибудь после того, как мастер доделает заказ, я сообщу. А ещё маска пригодится для поиска инвесторов в Игру.

      Ох, а вот и то самое, чего Ги Хун так боялся.

      — В Сеуле состоится званый ужин в честь открытия нового центра финансирования организации по борьбе с терроризмом. Как ты можешь предположить, на таком мероприятии соберутся богатейшие люди страны, и мы не можем упустить такого шанса. Самое важное — дресс-код, включающий в себя маску.

      Страшный сон словно сбывался наяву. Ему придётся провести вечер в окружении богачей и при этом заманивать их на просмотр Игры. Когда Ин Хо назвал район и ресторан, где будет проходить церемония открытия, Ги Хун ощутил острое желание впасть в кому и выйти из неё только после того, как званый ужин пройдёт. Он представил себя, Сон Ги Хуна, выросшего в бедной семье, одетого в дорогой костюм, среди богатых, влиятельных людей. Он умрёт от стеснения и маленького пространства, создаваемого огромными кошельками богачей, быстрее, чем его убьёт нервный срыв от поведения Ин Хо.

      От одной мысли об этом его бросило в холодный пот. Он будет там чужим, лишним, будет выглядеть, как… клоун. Ги Хун почувствовал, как комната начинает вращаться перед глазами.

      — Я не думаю, что это хорошая идея, — глухо сказал он, и Ин Хо снисходительно улыбнулся.

      — Это прекрасная идея. Не волнуйся об этом, я не дам им тебя растерзать.

      «Конечно, ты же планируешь сделать это сам,» — горько подумалось Сону.

      Они обсуждали предстоящие дела ещё некоторое время. Ги Хун наконец вышел из кабинета, чувствуя, как его трясёт. Званый ужин. Маска. Солдаты. Всё это казалось ему частями какого-то чудовищного плана, в центре которого был он сам.

      Два часа в саду ничего не дали. Мысли об ужине, словно назойливые мухи, кружились в голове Ги Хуна, не давая ему покоя. Он пытался сосредоточиться на шуме ветра, на шелесте листвы, но это было бесполезно. Внутри него росло чувство обречённости. Он сжимал кулаки, чувствуя, как его бросает то в жар, то в холод. Мысли его всё время возвращались к разговору и к маске. Какую маску надевает палач?

      Для начала ему надо было определиться с главным цветом маски. Чёрный он откинул сразу же — не хотелось походить на Ведущего. Он остановился на красном и белом. Хотя… однажды Ги Хун импульсивно покрасил волосы в красный. Он ему нравился и сейчас, но теперь ассоциации были не лучшие — он как будто мыслями возвращался в первые месяцы после спасения с острова. Нет, красный не подойдёт. Оставался белый. Цвет пустоты? Или цвет непорочности? Да, пожалуй, белый. Это будет его цвет. Символ того, что он — не такой, как они.

      А ещё это цвет, противоположный чёрному, противоположный Ведущему. Ведь именно этим они и были — двумя параллельными прямыми, антиподами… Хищник и тот, кто отказался быть жертвой. Эта мысль придала ему немного сил, усиливая упрямство. Он оглянулся — привычка, выработанная за месяцы плена, ожидание увидеть Ин Хо за спиной. Но вокруг было пусто. Только тени деревьев, словно длинные пальцы, тянулись к нему из темноты. И всё же, он был один. Один в этом огромном, пустом доме. Это осознание собственной изоляции, несмотря на внутреннее упрямство, снова напомнило о его положении.

      Следующим была форма разреза глаз. Тут Ги Хун решил не усложнять и выбрать простые горизонтальные прорези, достаточно широкие, чтобы видеть, но не раскрывающие слишком много. Глаза, чтобы наблюдать.

      А теперь то, что должно было быть изображено на самой поверхности маски… Вот оно — самое сложное. Что могло бы отразить его суть? Его цель? Мысли метались: что-то символизирующее месть? Слишком прямолинейно. Что-то о сломленности? Нет, он не даст Ин Хо такого удовлетворения. Что-то о надежде? Слишком наивно. У него было несколько идей, но все они казались или фальшивыми, или неуместными. Размышления зашли в тупик, оставляя после себя лишь усталость и раздражение. Ладно, он вернётся к этому позже. Времени ещё достаточно.

      Близилась ночь, о которой Ги Хун и думать не хотел. Он даже не притронулся к художественной книге, которую сейчас читал, чтобы, не дай бог, не ускорить течение времени.

      За ужином Ги Хун не поднимал глаз. Он чувствовал на себе взгляд Ин Хо — тяжёлый, пронизывающий, словно рентген. Он обволакивал Сона, заставлял дыхание утяжеляться, а мысли путаться. Сон видел его отражение в блестящей поверхности стола — уголки губ Ин Хо были приподняты в лёгкой, насмешливой улыбке. Ги Хун сжал палочки так сильно, что его костяшки побелели. Аппетит пропал напрочь. Он колупал еду, не чувствуя её вкуса.

      Ги Хун знал, о чём думает Хван. По крайней мере думал, что знает. Сегодня они будут спать в одной постели, рядом, на расстоянии достаточном, чтобы их могли назвать любовниками. Ги Хуна передёрнуло от отвращения, и он кинул палочки в миску, не удосужившись доесть. В этот раз он решил даже не убирать за собой, и пусть Ин Хо перебьётся. Детское поведение, но ещё более детским было заставлять Ги Хуна спать в одной кровати с ним, чтобы просто помучить. Ещё бы заставил снять штаны и попрыгать на одной ноге для большего унижения — это было просто смешно!

      После ужина у него оставалось свободное время, и он решил провести его за раскладыванием своих вещей. Время года неумолимо менялось, и новые вещи, которые Ги Хун однажды обнаружил у себя в комнате, следовало распределить по полочкам. Всё ещё оставалась проблема денег, сваленных в дальний угол огромной комнаты, но с ними он решил повременить. Когда-нибудь он найдёт им применение, либо сожжёт.

      Когда с одеждой было покончено, он стал перекладывать вещи с места на место, словно надеялся, что это поможет ему отсрочить неизбежное. Рано или поздно ему придётся идти в комнату Ин Хо. Эта мысль вызывала у него приступ тошноты. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Время осталось только на водные процедуры, которые, к сожалению Ги Хуна, уж слишком быстро закончились.

      В комнату Ин Хо он шёл как на эшафот, каждый шаг давался ему с невероятным трудом, ноги словно налились свинцом и отказывались идти. Первой и самой громкой мыслью было просто-напросто не прийти. Развернуться прямо сейчас и запереться у себя в комнате — за закрытым замком Ин Хо его достать бы не смог. Трусость? Возможно. Но… разве это не инстинкт самосохранения? С другой же стороны, он не хотел злить этого психопата. В конечном итоге, если не сегодня, так завтра, тот в любом случае добьётся своего и притащит силком, как заявил сегодня в кабинете. Он был сильнее, он всегда побеждал...

      Оставалось только взять себя в руки, вдохнуть-выдохнуть. Подойти к двери. Снова взять себя в руки, снова вдохнуть…

      Нет, он не мог! Он не хотел! Он не будет спать в одной кровати с человеком, который убил Чон Бэ и организовывал бесчеловечные игры. Сон — это было слишком личным, а сон в одной постели — и вовсе интимным. Слишком интимным для того, чтобы спать с мужчиной, которого ненавидишь каждой клеточкой своего тела. Зачем, ну зачем он соревновался с этим змеем?! Он ведь провёл его, как ребёнка, ему стоило распознать его блеф намного раньше. Но в тот момент Ин Хо отыграл такую убедительную растерянность и горечь от поражения, что Ги Хун не мог думать ни о чём, кроме такой маленькой мести, как одержать победу над ним хоть в чём-то.

      Сон простоял у комнаты Ин Хо ещё несколько минут, пялясь на дверь так, словно это она была виновна во всех его муках. Ладони его вспотели, он снова глубоко вдохнул, и… на его плечо лёг чей-то подбородок. Ги Хун почти подпрыгнул, но его тут же обвили за талию чужие руки, прижимая к телу назад. Ги Хун замер и будто забыл, как дышать, расширенными глазами невидяще уставившись вперёд.

      — Убери… руки, — прошипел он, но мужчина сзади не шелохнулся. Его шею обдало горячим дыханием, и по позвоночнику Ги Хуна пробежались мурашки.

      — Я сказал отпусти! — он резко дёрнулся.

      — Ты стоишь здесь уже долгое время, мой милый Ги Хун, — голос Ин Хо был мягким, словно бархат, но в нём звучала едва скрываемая насмешка. Он лишь усилил объятья. Все чувства Сона словно отключились, оставляя лишь одно ощущение — присутствие Ин Хо. Слишком близкое. Столько человеческого контакта он не чувствовал с того момента, как в последний раз видел мать.

      Ги Хун собрал всю свою злость — единственное, что у него осталось, — и, размахнувшись, ударил Ин Хо локтём в солнечное сплетение. Это было подло, бить таким образом, но ещё более подлым было подкрадываться сзади, поэтому Сон с удовольствием слушал прозвучавший возглас боли. Хван выдохнул сквозь зубы и оскалился. Он резко дёрнул Ги Хуна, впечатывая в стену. Мужчина вскрикнул, ударяясь плечом, Ин Хо хотел вновь схватить его, но Сон оттолкнул от себя мужчину, сам отшатнулся в сторону и выставил руки вперёд, готовясь к действиям Хвана.

      — Ги Хун, ты правда хочешь снова драться со мной? — голос Ин Хо звучал почти ласково, но в его глазах плясали ледяные искры.

      — Я хочу, чтобы ты держался от меня подальше!

      Ин Хо не двигался некоторое время — будто бы изучал. На лице его успело промелькнуть сразу несколько эмоций, которые Ги Хун не распознал. Под конец лицо его выражало что-то сродни печали, и он внезапно отступил назад. Сон не ожидал такого поворота событий, поэтому неуверенно замер.

      — Я был слишком… воодушевлён.

      Неужели он действительно получал какое-то странное удовольствие от того, что они должны были спать вместе? Воодушевлён, как же. Воодушевлён спать в одной кровати с мужчиной, с которым его не связывало ничего, кроме взаимной ненависти…

      Тело Ги Хуна постепенно расслабилось, когда он убедился, что Ин Хо не собирался на него вновь кидаться. Сон поправил сбившуюся в сторону футболку и уже развернулся, чтобы, кинув оскорбление напоследок, уйти, но голос Хвана его прервал.

      — Хотя, знаешь… — Ги Хун замер, предчувствуя, что услышит что-то плохое. Что ещё? — Я ведь тебя не бил. А ты меня ударил, — Ин Хо задумчиво провёл рукой по животу. — Ты ведь не думаешь, что такое поведение сойдёт тебе с рук?

      Ги Хун тяжко сглотнул и зажмурился, борясь с подступающей паникой. Он боялся сделать резкое движение, поэтому повернулся медленно, открывая глаза, готовый к защите — мышцы его напряглись.

      — Я не собираюсь нападать, Ги Хун, — спокойно ответил Ин Хо, словно читая его мысли, в ответ на его внутреннее напряжение. — Я найду другой способ тебя наказать.

      Ги Хуна словно перекосило. Наказать? За что? За то, что он посмел защищаться? Ему что, десять лет? Да и Ин Хо — не отец, чтобы его наказывать. Или он так развлекался?

      — Ты имеешь такое же право меня наказывать, как и проводить эти Игры, — прохрипел он, стиснув зубы. — Никакого.

      Ин Хо усмехнулся и с ног до головы оглядел мужчину, нигде конкретно не останавливаясь взглядом. Он немного подумал, словно прикидывая что-то, решил и поднял тёмный взгляд к его глазам.

      — Я озвучу условия своего наказания в другой раз. А пока… постарайся вести себя хорошо.

      Ги Хун хотел ответить, хотел послать его к чёрту, но вместо этого лишь молча закрыл глаза. Он чувствовал, что с него достаточно. Все его силы ушли на то, чтобы просто стоять здесь и не сорваться. Что бы там ни выдумал этот придурок, он не собирался воплощать это в жизнь сегодня, и Ги Хун был хотя бы этому рад. Сейчас ему хотелось поскорее покинуть широкий коридор и скрыться в безопасности своей комнаты, запереть дверь и лечь под одеяло. Может быть, он даже сможет сразу уснуть?

      — А теперь пойдём, — Хван подошёл к нему и взял Сона за локоть, направляя к двери. Его рука, обычно холодная, сейчас почти обжигала. Ги Хун тут же вырвал руку из чужой хватки.

      Ин Хо открыл дверь в свою комнату и выжидающе уставился на замершего в отчаянии мужчину. Сон надеялся, что после их небольшой стычки он сможет увильнуть от неотвратимой судьбы и не спать с Ин Хо, но, к сожалению, тот был неумолим и даже взглядом велел пошевеливаться.

      Что ж, после произошедшего у Ги Хуна совсем иссякли моральные силы, и он, скрепя сердце, вошёл в логово зверя.

      Комната Ин Хо встретила его полумраком. Она была почти идентична его, но с некоторыми дополнениями в виде стеклянного стола и большого дивана посередине. Напротив, конечно же, стоял изящный книжный шкаф, заставленный книгами с такими изысканными корешками, каких Ги Хун не видал в библиотеке. Видимо, здесь было собрание дорогих и любимейших книг Ин Хо. Высокий ночник у кровати бросал на стены длинные, дрожащие тени, свет его отражался от стоящего неподалёку зеркала. Но самое главное, что привлекло внимание Ги Хуна, — картина. Та же самая, которую он видел в белой комнате — свирепый тигр и поверженный олень. Сон сдержал желание простонать от негодования. Теперь он понял, отчего воображение так часто подкидывало ему этот образ. И как эта дрянь уцелела после того, как он запустил в неё бутылкой? Изображение хищника, терзающего жертву, вызывало тошноту.

      — Узнаёшь? — голос Ин Хо прозвучал у самого уха. Он подошёл неслышно. — Вижу, произведение произвело на тебя впечатление ещё тогда.

      Ги Хун вздрогнул и отступил на шаг, оборачиваясь.

      — Она… очень подходит тебе, — процедил Ги Хун, глядя не на картину, а Ин Хо. Прямо в глаза и с плохо скрываемой ненавистью. — Идеально вписывается в интерьер твоего логова.

      На губах Хвана появилась тень усмешки. Он медленно подошёл ближе, вторгаясь в личное пространство Ги Хуна.

      — Значит, ты уже решил, кто здесь тигр, а кто — олень? — спросил он тихо, его взгляд был тёмным и изучающим. — Но иногда, Ги Хун, олень сам приходит в пасть тигру. Не находишь?

      Сон сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок от этих слов и близости мужчины. Он промолчал, стиснув зубы.

      — Хватит стоять столбом. Комнату подробнее я могу тебе показать завтра. Ложись, — Ин Хо кивнул в сторону кровати, его голос снова стал ровным, почти бесстрастным, но глаза говорили обратное.
yota.ru

      Ги Хун не сдвинулся с места. Ин Хо обратил на это внимание и терпеливо вздохнул. Он сел на кровать и откинул одеяло.

      — Не стоит смотреть на меня так, Ги Хун. Я уже говорил, будь ты более сдержанным сегодня днём, ты бы сейчас спал в своей комнате, — Ин Хо снова перекладывал вину на него, и Ги Хуна это откровенно бесило. Да, он поддался азарту, но ведь Ин Хо сознательно спровоцировал его!

      — Не волнуйся, — добавил Ин Хо с той же усмешкой. — Просто ложись спать. Я тебя не съем.

      Почему-то Ги Хун всё больше и больше в этом сомневался. Было во взгляде мужчины что-то такое неправильное, порочное и болезненно-мрачное. Сону стало не по себе, пока он делал несколько осторожных шагов к кровати.

      Еле дыша, поставил одно колено на постель, чувствуя на себе прожигающий насквозь взор карих глаз. Они пристально изучали, будто препарировали заживо и так невыносимо стесняли движения, что Ги Хуну на секунду показалось, что он просто запутается в одеяле и упадёт на постель. Спокойно. Сейчас он ляжет под одеяло, как обычный человек ложится спать, пусть и рядом с монстром. Он сразу отодвинулся на дальний край. Кожа его горела от стыда и ненависти.

      Воцарилась тишина.

      Ги Хун, затаив дыхание, ждал дальнейших действий мужчины. Он затылком чувствовал чужой цепкий взгляд и молился, чтобы эта пытка наконец кончилась. Ин Хо потянулся к светильнику, и комната погрузилась во тьму. Темнота не принесла облегчения, наоборот — обострила все чувства. Явственнее ощущалось, как они дышали одним воздухом, обменивались одним теплом и находились так близко друг к другу, что внутри Ги Хуна болезненно росли миллионами колючих лоз самые разные чувства.

      Прогнувшийся под чужим весом матрас заставил Ги Хуна вздрогнуть. Ин Хо лёг, и Сон напряженно прислушивался, пытаясь понять, как далеко тот находится. К счастью, он не предпринимал попыток придвинуться и даже, судя по ощущениям, расположился у другого края кровати. Ги Хун бы сказал, что оценил такую щедрость, но Ин Хо был тем, кто заставлял его всё это делать. Мысли вновь вернулись к его проигрышу.

      «Будь ты более сдержанным сегодня днём, ты бы сейчас спал в своей комнате.»

      Злость снова поднялась в груди. Да, он поддался азарту, он снова наступил на те же грабли, и это было унизительно. Но разве это отменяло подлость Ин Хо, его расчётливую манипуляцию? Нет. Он заманил его в эту ловушку сознательно. Вина лежала на них обоих, но Хван наслаждался результатом, а Ги Хун расплачивался. Не в первый раз азарт доводил его до плохого конца, и этот случай — лишнее тому подтверждение. Лишь ещё одна причина ненавидеть себя больше.

      Прошло, по ощущениям, несколько часов, хотя в реальности совсем мало времени, но Ги Хун отмер и попытался лечь удобнее. До этого он лежал так, чтобы быть как можно дальше от другого мужчины, но сейчас затекающее тело давало о себе знать. Он осторожно попытался поменять положение, сдвинувшись всего на пару сантиметров. Каждый шорох в ночной тишине казался оглушительно громким. Он замер, прислушиваясь. Движение позади — Ин Хо тоже пошевелился. Сердце Ги Хуна пропустило удар, он заставил себя медленно, осторожно повернуться.

      В полумраке он тут же наткнулся на взгляд пристально смотрящих на него глаз.

      — Какого чёрта?! — вскрикнул он и отпрянул с бешено колотящимся сердцем. — Ты… ты что, всё это время смотрел?!

      — Спокойной ночи, Ги Хун, — абсолютно невозмутимо проговорил Ин Хо и отвернулся на другой бок, вгоняя Ги Хуна в ещё больший ступор.

      Нет, когда он думал ранее, что Ин Хо не всегда чертовский ублюдок, он был неправ. Он был ненормальным. Пугающе непредсказуемым.

      Постепенно его сердце начало успокаиваться, и он вновь занял свою первоначальную позу — на самом-самом краю кровати. Лежать тут, в хрупкой и звенящей ночной тишине, понимая, что стоит сдвинуться на метр, и окажешься нос к носу с Ин Хо, было пыткой, мысль о сне казалась абсурдной. Пускай ему и было жутко неудобно быть настолько у края, пускай он и не сможет уснуть в таком положении, — он не собирался приближаться к Ин Хо ни на миллиметр. Он в любом случае не сможет сомкнуть глаз в этой жуткой компании.

      Ночь обещала быть очень длинной.

***

      Под конец Ги Хун всё же сомкнул глаза и забылся коротким, беспокойным сном. Он проснулся неожиданно и быстро — просто открыл глаза и тут же увидел физиономию Ин Хо. Тот, улыбаясь, лежал рядом, на боку, лицом к нему. Он был удивительно нехарактерно растрёпанным — пряди почти очаровательно выбивались из когда-то уложенных волос, глаза были по-сонному полузакрыты, а на правой щеке виднелась еле заметная складка от лежания на подушке. У Ги Хуна почему-то перехватило дыхание.

      — Доброе утро, Ги Хун, — голос Ин Хо, тихий, хриплый, прозвучал как будто издалека, но самое ужасное — ласково, интимно. Хван почти казался другим человеком... Ён Илем. Ключевое слово — почти.

      Ги Хун попытался ответить, но не смог. Губы не слушались, разум был словно в тумане. Отчего-то он не мог пошевелиться, чтобы поскорее выбраться из кровати этого дьявола. Происходящее напоминало лихорадочный сон. Всё вокруг было слишком, слишком неподходящим для Ин Хо и для его с ним отношений. Невозмутимо падающий из высокого окна до пола яркий утренний свет, блаженная тишина начала нового дня, хрупкое ощущение нереальности и Ин Хо, лежащий рядом и выглядящий так, словно выиграл золотой лотерейный билет.

      Ги Хун хотел ущипнуть себя, чтобы убедиться, что происходящее было далеко не сном, а его грустной и запутанной реальностью, где он просыпался в одной кровати с Ин Хо. В одной кровати. С Ин Хо. Он всё ещё повторял это про себя и не мог до конца осмыслить.

      — Я приготовлю нам завтрак, — Ин Хо говорил медленно, чётко, словно объясняя что-то ребёнку. — Можешь пока не вставать.

      Ги Хун хотел встать — встать и убежать. Но не мог, — чувствовалось, словно он был привязан к кровати невидимыми верёвками.

      Он смотрел, как Ин Хо поднимается, одевается, идёт в соседнюю комнату. И только когда дверь ванной закрылась, щёлкнув, Ги Хун вышел из прострации, резко сел на кровати, а сердце забилось, как сумасшедшее. Ин Хо спал с ним. В одной постели.

      По дороге он почти что споткнулся и упал, так быстро он бежал к себе. Оказавшись в комнате, он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, глубоко дыша после бега. Он медленно скатился вниз по вертикальной поверхности и осел на пол, подбирая колени к груди.

***

      Любимое утреннее блюдо Ги Хуна встретило его дурманящим сладко-мучным запахом. Панкейки со взбитыми сливками — его страсть, и Ин Хо узнал об этом явно не от него. Единственным, с кем Ги Хун обсуждал свои предпочтения в еде, был Кан Мирэ. Чёртов мальчишка.

      Весь завтрак Хван кидал на него странные взгляды, но не пытался с ним заговорить. Сон уже было подумал, что легко отделается, когда Ин Хо вдруг не дал Ги Хуну как обычно уйти к себе после завтрака. Он задержал его, сообщив, что Сону надлежит снова подойти к нему в спальню.

      — Что опять тебе от меня нужно? — воспоминания об их ночи были слишком свежи и беспокоили Ги Хуна. Он нутром чуял, что ничего хорошего этот вызов не сулит. Помимо этого, несколько дней назад Ин Хо намекнул Ги Хуну, что ему пора задуматься о будущих обязанностях, включая разработку испытаний. Ги Хун тогда ответил с отвращением, бросив фразу вроде «я не собираюсь строить для тебя бойню». Ин Хо промолчал, но, конечно же, запомнил.

      — Ты ведь не забыл о своих будущих обязанностях? — спросил Ин Хо ровным, беспрекословным тоном, поднимаясь из-за стола. От его прежней сонной «нежности» будто не осталось и следа. — Есть кое-что, что тебе необходимо понять, прежде чем ты сможешь эффективно работать. Не задерживайся.

      Ги Хун проводил его прямую спину острым взглядом. Эффективно работать? Звучало как издевательство. От одной только мысли о том, что снова задумал Хван, есть сразу перехотелось.

      В комнате Ин Хо его ждал сам хозяин, устроившийся на диване перед тёмным экраном встроенного в стену телевизора. Ги Хун остановился на пороге, настороженно глядя то на Ин Хо, то на экран. Ну что на этот раз? Очередная лекция о «справедливости» Игры?

      — Присаживайся, — Ин Хо жестом указал рядом с собой, но Ги Хун проигнорировал приглашение и упрямо сел подальше, на самый край дивана.

      — И что же мне необходимо понять на этот раз? — с сарказмом спросил Ги Хун, стараясь держать спину прямо, пока пальцы неосознанно нервно теребили край футболки.

      Ин Хо не ответил сразу, он несколько секунд изучающе смотрел на Ги Хуна, словно оценивая. Затем его взгляд скользнул к пульту в руке, и на губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка.

      — Ты ведь всё ещё хочешь остановить Игру, Ги Хун? — вкрадчиво спросил он. — Или, по крайней мере, изменить её? Сделать «гуманнее», как ты выразился на днях?

      Ги Хун нахмурился — начало ему уже не нравилось.

      — Конечно хочу, — резко ответил он. — Я не собираюсь становиться таким, как ты, если ты об этом. Я не буду просто смотреть, как люди умирают.

      — А ты думаешь, что знаешь, какой я? И что значит «просто смотреть»? — Ин Хо чуть склонил голову, в его глазах мелькнул интерес. — Чтобы понять роль Ведущего нужно усвоить некоторые правила. Не те, что написаны на стенах, а те, по которым живут и умирают люди. Тебе нужно понять, почему они приходят снова и снова, и почему Ведущий делает то, что делает. Тебе нужно понять их… и перестать судить с высоты своей мнимой морали.

      Ги Хун молчал, не понимая, к чему тот клонит, но чувствуя нарастающую тревогу. Хван нажал на кнопку пульта. Экран ожил, и на нём появилось изображение: крупный план лица какого-то незнакомого игрока. Молодой парень, лет двадцати, с испуганными глазами и ссадиной на щеке — лицо полное надежды и страха.

      — Это — игрок номер 237, — сказал Ин Хо спокойным, почти будничным тоном. — Студент, задолжавший крупную сумму денег. У него была больная мать и младшая сестра. Он надеялся выиграть, чтобы помочь им. Знакомая история, не правда ли, Ги Хун?

      Сон стиснул зубы, чувствуя неприятный укол узнавания. Ин Хо тем временем перемотал запись немного вперёд. Сцена из первой игры, «Тише едешь — дальше будешь». Игрок 237 стоял, вцепившись в другого игрока, чтобы не дать тому упасть и двинуться.

      — Заметь, — Ин Хо указал на экран. — Он был не самым сильным, не самым ловким, но у него была мотивация. Тебе ли не знать.

      — Мотивация выжить — это одно, — процедил Ги Хун, не отрывая взгляда от экрана, где парень отчаянно пытался удержать равновесие. — Наслаждаться чужой смертью, как ты, — совсем другое.

      Хван проигнорировал его слова и снова перемотал запись. Игрок, которого 237-й пытался спасти, погиб. Игрок 237 сидел на полу. Его трясло.

      — Что это на его лице? — спросил Ин Хо, внимательно наблюдая за реакцией Ги Хуна. — Страх, отчаяние, или что-то глубже? Что чувствует человек, когда тот, кого он пытался спасти, умирает у него на глазах?

      Ги Хун молчал, не отрывая взгляд от экрана. Невольно перед глазами стоял не только этот парень. Всплывали образы… погибшие товарищи из его отряда, кровь на полу коридора… Мучительное чувство вины и бессилия сдавило горло. Он тоже пытался спасти. Он тоже видел, как умирают те, кого он вёл за собой. Сон знал, зачем Ин Хо ему это показывал.

      Ин Хо заметил, как напряглись плечи Ги Хуна, как тот сжал кулаки. Он выждал паузу, прежде чем тихо добавить:

      — Вина… тяжёлое чувство, не правда ли? Он выжил, а другой — нет. И он думает, что виноват в его смерти, но ещё не понимает, что вина в Игре — это иллюзия. Первое, от чего нужно избавиться, чтобы выжить здесь. И там, — он неопределённо кивнул, словно указывая на мир за стенами этого дома.

      — Иллюзия? — Ги Хун резко повернулся к Ин Хо, его глаза яростно загорелись, хотя он не повысил голос. — Ты называешь иллюзией то, что я чувствую каждый чёртов день? То, что чувствовал он? Легко рассуждать, когда ты стоишь по ту сторону экрана!

      Взгляд Ин Хо на мгновение застыл, словно слова Ги Хуна ударили по больному месту, скрытому глубоко внутри. В его глазах мелькнула тень — не то раздражения, не то далекого, горького воспоминания, — прежде чем он снова надел маску холодного контроля.

      — А ты уверен, что этот экран, — Ин Хо едва заметно кивнул в сторону погасшего монитора, — даёт иммунитет? Или стирает память? — его голос прозвучал опасно тихо, почти на грани шёпота, но с ощутимым давлением. — То чувство, за которое ты так цепляешься, Ги Хун... это роскошь, которую не могут позволить себе мёртвые. И слабость, которую отбрасывают живые, если хотят оставаться таковыми.

      «Стирает память»? О чём Ин Хо говорил? Он ведь не считает своё нахождение в Игре в качестве Ён Иля за настоящий опыт пребывания на играх, правда? Это было бы чертовски глупо с его стороны. Его бы ни за что не пристрелили собственные солдаты.

      Хван перемотал запись вперёд, когда игрок 237 и игрок 313 договорились напасть на игрока 188, который, как выяснилось, знал что-то о следующей игре, но никому не говорил. 237-й в последний момент отказался, не хотел причинять боль другому ради своей выгоды. На экране было видно его лицо — лицо человека, уверенного в своей правоте.

      — Вот она — мораль. Выбрал «человечность», — Ин Хо произнёс это почти нейтрально, но с едва уловимой иронией. — Посмотрим, чего стоит такой выбор здесь.

      — Он поступил правильно, — тут же твёрдо сказал Ги Хун. — Он остался человеком!

      — Достаточно ли этого, чтобы выжить? — риторически спросил Ин Хо, переключаясь на следующую игру с дальгона. Ги Хун знал, что будет дальше. Он сжал кулаки, словно сам оказался там, на площадке — Сон помнил эту игру. Помнил, как сам выбирал фигуру, как дрожали его руки, как он молился, чтобы вырезать эту чёртову фигуру.

      На экране игрок 237, как и его друг, 313-ый, выбрали… зонтик. В отличии от игрока 188, который взял треугольник.

      Игрок 313 пытался вырезать свою фигуру, но игла неожиданно соскользнула, и печенье треснуло. Его пристрелили — Ги Хун еле заметно вздрогнул от звука выстрела.

      — Он проиграл, — тихо констатировал Ин Хо. — Почему, как думаешь? Только ли из-за сложной фигуры? Или потому, что доверился не тому?

      Вслед за игроком 313, игрок 237, убитый горем от смерти товарища, увидел, как 188 успешно справился с заданием. Игрок 237 обезумел — руки его тряслись, пот градом стекал по лицу. Его тоже, в конечном счёте, постигла неудача.

      Ин Хо выключил запись, погружая комнату в гнетущую тишину.

      — И что я должен был из этого понять? — хрипло спросил Ги Хун, чувствуя подступающую тошноту. Он отчаянно старался не поддаваться эмоциям от увиденного, но Хван продолжал из раза в раз вскрывать старые раны.

      Ин Хо встал и медленно подошёл к Ги Хуну, не сводя с него пристального, почти немигающего взгляда.

      — Ты должен был понять, Ги Хун, — тихо, но веско сказал он, — как тонка грань между тем, что ты считаешь «правильным», и тем, что позволяет выжить. И как часто то, что кажется добротой или состраданием, оборачивается слабостью, бесполезным жестом, ведущим к гибели. Не только своей, но и тех, кого пытаешься спасти.

      Он остановился прямо перед Ги Хуном, почти нависая над ним.

      — Ведущий, Ги Хун, не оперирует понятиями «добро» и «зло». Это для простаков. Он видит силу и слабость. Готовность идти до конца — и нерешительность. Способность подчиняться правилам — и глупое сопротивление. Как думаешь, на что он в большей степени обращает внимание? На душевные метания игроков? Или на то, кто действует эффективно в предложенных условиях?

      — На результат, Ги Хун, — он сделал небольшую паузу, давая словам вес. — В конечном счёте, значение имеет лишь результат. Кто прошёл дальше, а кто остался лежать на полу.

      Сон сжал кулаки до боли, короткие ногти впились в ладони. Он ненавидел эту холодную, безжалостную логику. Пример игрока 237 стоял перед глазами слишком ярко. Значит, его смерть — просто «результат»? Его попытка остаться человеком — ошибка в системе? Желчь подступила к горлу от этого цинизма.

      — Результат… — протянул он, покачав головой. — Знаешь, в чём твоя проблема, Ин Хо? Ты так долго сидишь за своими экранами, что забыл, как это — быть человеком. Ты видишь цифры, номера, проигравших и победителей. А я вижу людей, — он подался вперёд, и его голос стал жёстче, в голосе звенела сталь.

      Ин Хо не стал спорить. Он даже не изменился в лице. Он лишь чуть склонил голову, и его голос прозвучал неожиданно тихо, почти интимно, словно он заглядывал Ги Хуну прямо в душу.

      — Людей, говоришь? И что же ты чувствуешь сейчас, глядя на этих людей? Глядя на этого парня?

      Ги Хун замер. Вопрос был не об абстрактной морали. Он был о его собственных, сиюминутных ощущениях. Он не хотел отвечать. Не хотел признавать, что за праведным гневом скрывается что-то ещё. Сон вскинул голову и посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь скрыть смятение за новой вспышкой ярости. Ин Хо спокойно выдержал взгляд.

      — Ты отводил взгляд. Тебе тяжело это видеть? — Ин Хо чуть наклонил голову. — Или ты узнаёшь что-то… в себе? Тот инстинкт, что заставляет бороться за жизнь до самого конца? Он есть в каждом. И иногда… — голос Хвана на мгновение дрогнул, словно он коснулся собственного застарелого шрама, он едва заметно сглотнул, прежде чем продолжить уже ровнее, — иногда он может пугать. Особенно тех, кто привык считать себя… хорошим.

      Ги Хун резко отвёл глаза, его дыхание стало частым и прерывистым. Он ранее думал о том, что порой пугает сам себя. Откуда это знал Ин Хо? И о каком инстинкте тот говорил? У людей не было инстинктов, мы — не животные! Мужчина не мог больше выносить этот пристальный, препарирующий взгляд.

      — Но бояться этого не нужно, Ги Хун, — продолжил Ин Хо, медленно обходя диван сбоку, приближаясь. — Этот страх, эти твои «принципы», которые мешают тебе жить, — они могут стать твоей силой, если знать, как их направить.

      Он остановился за спиной Ги Хуна, и тот почувствовал, как напряглись все мышцы в теле от чужой близости.

      — Прекрати нести чушь, ты меня не знаешь! Я не буду играть по твоим правилам! — выкрикнул Сон, резко разворачиваясь к Ин Хо, глядя исподлобья.

      — Ты уже играешь, Ги Хун, — спокойно возразил Ин Хо, сделав шаг вперёд, чтобы сократить дистанцию. — С того момента, как согласился стать Ведущим. Ты теперь — часть машины. И ты будешь выполнять свою работу, — Хван положил руки на плечи Ги Хуна, и тот мгновенно дёрнулся, пытаясь сбросить их.

      — Не трогай меня! — прошипел он сквозь зубы, напрягаясь под тяжестью чужих рук, которые Ин Хо не убирал, лишь сильнее сжимая плечи. — Я не стану… — повторил Ги Хун, глядя Ин Хо прямо в глаза с вызовом, в котором смешались упрямство и загнанное отчаяние. — Я не стану тобой! Никогда!

      Ин Хо смотрел на него в упор, его лицо оставалось маской холодного спокойствия, но в глазах, казалось, мелькнула тень раздражения от столь явного неповиновения.

      — Тогда тебе придётся столкнуться с реальностью, — тихо ответил он. — А реальность здесь может быть очень… некомфортной. Поверь мне, Ги Хун. Я могу сделать твою жизнь сложной. Или могу помочь тебе адаптироваться. Выбор за тобой, как и всегда.

      Его жизнь и так была сложной, о чём этот ублюдок говорил? Ги Хун стиснул зубы, не отвечая. Ему осточертела эта лекция. Он скинул чужие ослабшие ладони с плеч, и Ин Хо медленно отошёл к окну, давая Ги Хуну иллюзию пространства, но не отводя от него глаз в отражении стекла.

      — И первым шагом к адаптации, — внезапно сменил тон Ин Хо, голос его снова стал спокойным и деловым, — будет твоя работа над новой Игрой. Ты сам придумаешь испытание, помнишь? Тебе нужно быть готовым. Начать мыслить как стратег. Как Ведущий.

      Он наконец отвёл взгляд, глядя в окно, словно тема была исчерпана, а решение Ги Хуна — лишь вопрос времени и обстоятельств, которые Ин Хо не преминет создать.

      Сон почти вылетел из комнаты Ин Хо, но слова мужчины, казалось, прилипли к нему, преследовали его. Он чувствовал на себе незримый взгляд Ин Хо — тяжёлый, оценивающий, проникающий в самую душу. Закрывшись в своей комнате, он прислонился спиной к двери, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце во второй раз за этот день. Слова Ин Хо эхом звучали в его голове, смешиваясь с образами мёртвых друзей.

      «То, что кажется добротой или состраданием, оборачивается слабостью…»

      Ложь. Это должна быть ложь!

      Ги Хун вспомнил Игры — не только кровь и смерть, не только плохие, отвратительные моменты. Он вспомнил, как пытался бороться вместе с другими в последней Игре. Как они стояли плечом к плечу с Чон Бэ, как прикрывали друг друга в том проклятом коридоре. Как он сам верил, что они смогут... смогут что-то изменить. Разве это была слабость?

      Тогда почему Чон Бэ мёртв? Почему они все мертвы, а он здесь, с Ин Хо?

      Ги Хун сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не такой, как Ин Хо! Он не будет играть по его правилам, не станет им. Но… что он мог сделать..? Безысходность давила, загоняя в угол.

      «Или ты узнаёшь что-то… в себе? Тот инстинкт, что заставляет бороться за жизнь до самого конца?» — снова прозвучали слова Ин Хо. То, как он утверждал, что Ги Хун боялся. Да, это правда, но боялся он не мифической «тёмной части», о которой твердил этот ублюдок, пытаясь уравнять их. Он боялся того, что он, Ин Хо, и эта бесчеловечная система сделают с ним. Боялся потерять остатки себя под этим давлением, превратиться в то чудовище, которым его хотел видеть Ведущий. Боялся предать память друзей, став одним из тех, кого ненавидел.

      «Ты теперь — часть машины. И ты будешь выполнять свою работу.»

      Мысли Ин Хо, холодные и расчётливые, пытались найти лазейку, посеять сомнение, отравить его изнутри, но он не позволит этому случиться. Не так легко.

***

      В эту ночь, когда Ги Хун наконец смог уснуть, он увидел очередной кошмар — настолько яркий, что ему в тот момент казалось, будто это явь.

      Он видел Ведущего, который стоял в комнате управления с мерцающими экранами, охранниками за компьютерами по периметру. Холодный свет отражался от гладкой поверхности маски, скрывающей его лицо. Даже с расстояния чувствовалось её власть и излучающийся холод, ледяная отстранённость того, кто держит в руках нити сотен жизней. Перед ним были экраны, десятки экранов, на которых мелькали сцены Игры. На них бежали, боролись и умирали люди в зелёных костюмах, но он смотрел на них спокойно, без тени жалости, без капли сострадания, будто видел не людей, а фигуры на шахматной доске. Таков был установленный им порядок.

      Сон слышал его голос — искажённый, металлический, чужой, но в то же время узнаваемый. Голос изменённый маской, отдавал приказы: чёткие, короткие и безжалостные, рассказывал о правилах, о необходимости и справедливости.

      Он наказывал.

      Он управлял.

      С холодным расчётом следил за тем, как игроки страдали, видел кровь, боль и отчаяние, но его поглощал лишь бесстрастный интерес. Ведущий наблюдал за ними, как учёный наблюдает за подопытными крысами — изучая их, препарируя взглядом, как насекомых под лупой. Он искал их слабости, их страхи, их мотивы, чтобы знать о них всё.

      Вдруг его взгляд остановился на одном из экранов. Он увидел, как один из игроков — молодой парень, с открытым, почти детским лицом, с номером, который Ги Хун уже никогда не забудет, нарушает правила. Он знал этого парня, видел его раньше. Игрок 237, который попытался сбежать во время очередного испытания. Он знал, что это смертельно опасно, но всё равно попытался. В конце же молил о пощаде, закрывая лицо руками, словно это могло его спасти.

      Но Ведущий оставался непреклонен. Он не чувствовал ни жалости, ни сострадания. Он видел только неповиновение системе. Слабость.

      В нём стал подниматься холодный, обжигающий гнев. Этот игрок посмел нарушить правила, посмел бросить ему вызов, и тут Ги Хун вдруг почувствовал, что больше не наблюдатель. Он и был этим Ведущим.

      Ноги сами понесли его вниз, в зал, где проходила игра. Пока тяжёлые шаги гулко отдавались от стен, размытые силуэты игроков замирали и провожали его испуганными, отвращёнными взглядами — они боялись его. Они знали, что он — смерть.

      Ги Хун подошёл к игроку 237. Тот смотрел на него снизу вверх, в его глазах — мольба и отчаяние. Он что-то говорил, что-то бормотал, но Ведущий пропустил его слова мимо ушей. Он не хотел слушать.

      Его рука, сжимающая тяжёлый, холодный пистолет, поднялась сама собой. Чувство веса оружия придавала ему силы, но не так, как знание того, что он был прав. Его философия — она была превыше всего, правила — нерушимы.

      Он направил дуло пистолета на игрока. Тот зажмурился, словно пытаясь спрятаться от неизбежного за тонкими веками.

      Ведущий нажал на спусковой крючок, и по комнате раздался оглушительный звук выстрела — неестественно громко. Ги Хун почувствовал отдачу, наблюдая, как тело игрока завалилось вбок и упало на землю, а вокруг по полу стала расплываться кровь.

      Воцарилась гробовая, гнетущая тишина, а все люди вокруг вдруг пропали, остался лишь он и труп на полу. Ги Хун в последний раз взглянул на лицо игрока, но оно уже было другим… это не был игрок 237. Перед ним был номер, который Ги Хун не забудет никогда. Это был игрок 390.

      На холодном полу, взирая на мир застывшими в ужасе глазами, лежал Чон Бэ. Чон Бэ, застреленный самим Ги Хуном — этот факт обрушился на него с бешеной силой удара, выбивая весь воздух.

      Мужчина осел наземь и закричал, разрывая лёгкие, разрывая тишину, но звука не последовало, когда крик застрял где-то внутри, превратившись в беззвучный всхлип. Он попытался встать, но ноги не слушались, попытался открыть глаза, но веки были словно свинцовые. Ги Хун оказался в ловушке собственного кошмара, и не мог из неё выбраться — тело сотрясалось от рыданий, слёзы жгли глаза, а сердце билось о рёбра, будто пытаясь выскочить.

      Оставаться один на один со страхом и разъедающей виной было невыносимо.

      И вдруг сквозь мрак и ужас пробилось что-то тёплое и тяжёлое, обволакивающее его вокруг. Это было чьё-то прикосновение. Сначала он испугался и замер, ожидая удара. Но удара не последовало. Были только руки — сильные и властные, они подхватили его, прижали к себе — не столько защищая, сколько удерживая, не давая рассыпаться окончательно. Он не знал, кто это, почему-то отчаянно не хотел знать, инстинктивно цепляясь за чужое тепло, как за единственное реальное в этом кошмаре. Сознание отказывалось регистрировать знакомый запах, на мгновение поддаваясь иллюзии безопасности. Его гладили по спине — размеренно, почти механически, — шептали на ухо слова, которые он не различал... В тот момент ему было всё равно, он мог только чувствовать это неожиданное, но такое отчаянно необходимое сейчас ощущение безопасности, такое забытое, такое желанное чужое тепло. Сон уткнулся лицом в чьё-то плечо, вдыхая запах, пытаясь найти в нём опору, зацепиться за него, как за спасательный круг в ледяной воде ужаса.

      Мужчина позволил себе расслабиться, позволил на мгновение довериться — он был так измучен, так одинок в этом кошмаре, и просто хотел из него вырваться, чтобы липкий страх отступил. Впервые за долгое время он не чувствовал себя абсолютно одиноким.

      Сознание к нему, стоило ему успокоиться, вернулось быстро — он начал различать звуки, запахи и ощущения. Первое осознанное чувство — ощущение мягкости под собой, он лежал на кровати. Почувствовал, что его кто-то обнимает — крепко, но нежно. Его щёки были мокрые от слёз, но он уже не плакал.

      Ги Хун приоткрыл глаза и в темноте комнаты смог различить тёмные волосы, широкие плечи и сильные руки. Рядом слышалось спокойное, размеренное дыхание. И запах… терпкий, знакомый до дрожи, ударил в сознание, вырывая из остатков сна. Запах Ин Хо. Осознание обожгло ледяным ужасом. Всё, от чего он пытался убежать, прямо сейчас держало его в своих руках. Ги Хун рванулся, забился в чужой хватке, пытаясь оттолкнуть, ударить, но руки Ин Хо сжались крепче, удерживая его.

      — Тише, Ги Хун, — голос Ин Хо был хриплым ото сна, но ровным, контролирующим. — Это всего лишь сон. Ты в безопасности... здесь.

      Всего лишь сон? Для Ин Хо это был всего лишь сон, а для Ги Хуна это была реальность. Та реальность, от которой он не мог сбежать, в которой он был пленником и игрушкой. И, возможно, будущим убийцей.

      — Отпусти… — прохрипел Ги Хун, голос его дрожал, а в груди всё сжималось от боли и отвращения, самое неприятное — от страха. Он не мог больше выносить эту близость, это притворное тепло. Мужчина хотел вырваться и сбежать из этой комнаты.

      Он почувствовал, как руки Ин Хо на мгновение сжались сильнее — короткий, почти собственнический спазм мышц, словно тот рефлекторно не желал отпускать то, что держал в руках. Но потом хватка так же быстро разжалась.

      Ги Хун тут же резко вскочил с кровати, отшатнулся, словно от огня, подальше от Ин Хо, подальше от этого обманного тепла. Он смотрел на Хвана с ужасом и с отвращением, не понимая, что тот пытается провернуть.

      Содержание сна продолжало крутиться у него в голове, путаясь с остальными многочисленными мыслями, наполняющими его бедную голову. Ги Хун вспомнил, как стоял в комнате управления и смотрел на экраны. Как отдавал приказы. Перед глазами встало лицо Чон Бэ и собственная вытянутая рука, сжимающая сталь пистолета.

      Неужели… неужели он тоже способен на такое? Неужели в нём могла таиться эта сила и жестокость? Эта власть?

      Нет-нет-нет! Полнейшая глупость. Это было невозможно, это был всего лишь сон. Он ведь не был Ведущим — пока.

      Мужчина отвернулся, не в силах больше смотреть на Ин Хо. Ему нужно было уйти и остаться одному. В конечном итоге, начинало светать, а значит было утро — Ги Хун сбежал в свою комнату, пытаясь стряхнуть ощущение чужих сильных рук вокруг собственного тела.
______________________________________

8681, слов